Рецензия на книгу «Разрыв» Катерины Маруевой
Ксения Филимонова
Новое сербское русскоязычное издательство и журнал «Норма» начинает свою историю с текста, который трудно назвать проходным. Дебютная книга молодой белградской авторки открывает цикл, посвящённый материнству, — тему, вокруг которой издательство, планирует выстраивать свою идентичность в ближайшее время. «Разрыв» Катерины Маруевой — первая книга этого проекта, и это заявка на голос, к которому стоит прислушиваться.
Роман продолжает разговор, который в последние годы всё увереннее ведёт русскоязычная проза: о теле как пространстве личного в момент потери дома, страны, безопасного места. О материнстве как опыте. Об эмиграции как разрыве связи с прежней жизнью.
Книга закономерно встраивается в формирующийся «белградский текст» — вслед за «Белградом» Нади Алексеевой сербская столица снова становится не просто местом действия, а метафорой промежуточности: зоны, где герой лишённый привычных опор и понимания, как надолго он здесь, вынужден заново собирать себя из того, что есть под рукой.
Фабула камерна и сосредоточена на внутреннем. Молодая пара уезжает из Москвы с небольшим количеством вещей и двумя котами, спасаясь от мобилизации. Муж-айтишник работает и обеспечивает быт, а жизнь героини постепенно сужается до пространства собственного тела — сначала беременного, затем родившего. В Москве остаются родители, воспоминания и мечты об идеальных родах.
Маруева выбирает смелую, предельно интровертную оптику: мир романа почти полностью совпадает с границами тела героини. Здесь и заключена особая, почти терапевтическая сила книги. Автор показывает то, о чём в литературе принято молчать: как страх — в данном случае страх разрыва в родах — способен завладеть сознанием задолго до самого события. Как интернет и форумы о «естественных родах» рисуют образ идеальных, безболезненных родов, которому реальность почти никогда не соответствует.
Кульминация — сам эпизод родов и месяцы, которые следуют за ним, когда героиня проживает случившийся разрыв как настоящее насилие над собой, — написана с физиологической честностью, которая заставляет читателя не просто наблюдать, а буквально ощущать происходящее вместе с героиней. Маруева показывает пропасть между тем, что случилось в реальности и считается медицинской нормой, и тем, как это было пережито изнутри. Это несовпадение — между объективным и субъективным опытом тела — и есть смысловой центр романа.
Отдельного разговора заслуживает то, как устроено время книги: восемь месяцев, в течение которых героиня проживает травму, занимают едва ли не большую часть повествования. Это не случайность, а осознанный выбор автора — Маруева не торопит горе героини, не сокращает его до удобного читателю объёма, показывая, что подобный опыт действительно так долго и так неровно заживает.
Травма родов у Маруевой не существует в вакууме — она прорастает из более ранней, семейной истории. Один из самых пронзительных мотивов романа — рассказ матери героини о том, как та в полтора года на месяц отвезла её к бабушке, чтобы отлучить от груди. Деталь, которую героиня не может «переварить» и которая явно резонирует с её собственным страхом телесного разрыва и разлуки. Фигура пьющего отца, возникающая на периферии повествования, добавляет к этому портрету ещё один слой — ощущение семьи, в которой границы тела и заботы были нарушены задолго до всякой эмиграции и всяких родов.
Благодаря этому история приобретает почти манифестарное звучание — голос героини, обещанный в аннотации как «горн», действительно звучит громко и напрямую, минуя полутона.
«Разрыв» подкупает безусловной искренностью: тема акушерского насилия и телесной субъектности женщины разработана здесь с явной личной вовлечённостью и без снисходительности к героине — даже в те моменты, когда её реакции кажутся читателю чрезмерными. Маруева не боится показать свою героиню неудобной, не сглаживает её ярость.
Роман продолжает разговор, который в последние годы всё увереннее ведёт русскоязычная проза: о теле как пространстве личного в момент потери дома, страны, безопасного места. О материнстве как опыте. Об эмиграции как разрыве связи с прежней жизнью.
Книга закономерно встраивается в формирующийся «белградский текст» — вслед за «Белградом» Нади Алексеевой сербская столица снова становится не просто местом действия, а метафорой промежуточности: зоны, где герой лишённый привычных опор и понимания, как надолго он здесь, вынужден заново собирать себя из того, что есть под рукой.
Фабула камерна и сосредоточена на внутреннем. Молодая пара уезжает из Москвы с небольшим количеством вещей и двумя котами, спасаясь от мобилизации. Муж-айтишник работает и обеспечивает быт, а жизнь героини постепенно сужается до пространства собственного тела — сначала беременного, затем родившего. В Москве остаются родители, воспоминания и мечты об идеальных родах.
Маруева выбирает смелую, предельно интровертную оптику: мир романа почти полностью совпадает с границами тела героини. Здесь и заключена особая, почти терапевтическая сила книги. Автор показывает то, о чём в литературе принято молчать: как страх — в данном случае страх разрыва в родах — способен завладеть сознанием задолго до самого события. Как интернет и форумы о «естественных родах» рисуют образ идеальных, безболезненных родов, которому реальность почти никогда не соответствует.
Кульминация — сам эпизод родов и месяцы, которые следуют за ним, когда героиня проживает случившийся разрыв как настоящее насилие над собой, — написана с физиологической честностью, которая заставляет читателя не просто наблюдать, а буквально ощущать происходящее вместе с героиней. Маруева показывает пропасть между тем, что случилось в реальности и считается медицинской нормой, и тем, как это было пережито изнутри. Это несовпадение — между объективным и субъективным опытом тела — и есть смысловой центр романа.
Отдельного разговора заслуживает то, как устроено время книги: восемь месяцев, в течение которых героиня проживает травму, занимают едва ли не большую часть повествования. Это не случайность, а осознанный выбор автора — Маруева не торопит горе героини, не сокращает его до удобного читателю объёма, показывая, что подобный опыт действительно так долго и так неровно заживает.
Травма родов у Маруевой не существует в вакууме — она прорастает из более ранней, семейной истории. Один из самых пронзительных мотивов романа — рассказ матери героини о том, как та в полтора года на месяц отвезла её к бабушке, чтобы отлучить от груди. Деталь, которую героиня не может «переварить» и которая явно резонирует с её собственным страхом телесного разрыва и разлуки. Фигура пьющего отца, возникающая на периферии повествования, добавляет к этому портрету ещё один слой — ощущение семьи, в которой границы тела и заботы были нарушены задолго до всякой эмиграции и всяких родов.
Благодаря этому история приобретает почти манифестарное звучание — голос героини, обещанный в аннотации как «горн», действительно звучит громко и напрямую, минуя полутона.
«Разрыв» подкупает безусловной искренностью: тема акушерского насилия и телесной субъектности женщины разработана здесь с явной личной вовлечённостью и без снисходительности к героине — даже в те моменты, когда её реакции кажутся читателю чрезмерными. Маруева не боится показать свою героиню неудобной, не сглаживает её ярость.