Не только Чапек: шесть чешских книг, которые могут вас удивить

Чешские книги нечасто добираются до русскоязычных читателей. Но тем интереснее рассмотреть те, которым это всё-таки удалось, тем более в них нас ждёт затонувшая библиотека, говорящие лесные существа и другие чудеса и причуды. Не знаю, как вас, но меня это всё очень интригует.
С чешской литературой у русскоязычного читателя отношения сложились немного странные. Может быть, мы легко вспоминаем Гашека, Грабала, Кундеру и братьев Чапеков, но стоит перейти от классики к книгам последних лет — и разговор подозрительно быстро затихает. А ведь это происходит совсем не потому, что в Чехии перестали писать. Как бы не так — просто новые переводы появляются редко.
Исследовательница и переводчик Анна Агапова подсчитала, что с 2015 по 2020 год на русском ежегодно выходило в среднем всего шесть художественных книг, переведённых с чешского. И это ещё хорошая новость! Кстати, именно детская литература стала главным двигателем этого небольшого потока, ведь если убрать книги для детей, останется примерно два перевода в год.
Показательно и другое: больше половины чешских детских книг того периода перевела Ксения Тименчик — в нашей подборке её имя стоит сразу на четырёх обложках. Получается, дорога из Праги на русскоязычную книжную полку похожа не на широкую автостраду, а на узкий пешеходный мост: иногда целое литературное направление держится на нескольких переводчиках, редакторах и издателях, которые однажды решили, что именно эту историю обязательно нужно перевезти на другой берег.
Мы в SamTamBooks решили посмотреть, какие чешские книги обитают в нашем каталоге, — и с радостью обнаружили, что нам есть что показать. В подборке: современная проза, книжка-картинка, свидетельство о Холокосте и классика 1933 года. Общей «чешской интонации» у них, конечно, нет, зато есть кое-что более интересное: умение говорить с ребёнком о серьёзном без заносчивости и поучений, а это, как мы знаем, показатель стоящей детской литературы.

Догадывались ли вы, что если вас захватили пираты, грамотность может спасти жизнь? Особенно когда капитан диких и громких разбойников потерял в море любимую библиотеку и теперь требует восстановить её по памяти.
Именно в таком положении оказывается герой Марека Томана в книге «Ненастоящие приключения Флорентина Флауэрса, честного пирата на службе у мадам Л.». Флорентин — воспитанный сын добропорядочных родителей, который мог бы стать нотариусом, но почему-то вместо уютного кабинета получил пиратский корабль, пистолет под носом и довольно необычное редакционное задание. Для капитана Блади Б. он должен заново написать затонувшие книги: Библию, «Дон Кихота», «Мир чувственных вещей в картинках» Коменского, «Левиафана» и «Робинзона Крузо». Разумеется, как вы могли догадаться, Флорентин помнит их не дословно, поэтому история довольно быстро превращается в разговор о том, что происходит с книгой у в голове читателя: что мы решаем сохранить, а что — додумать. Может, проще вообще написать свою собственную историю?
Марек Томан говорит, что начал как страстный читатель, а писать стал потому, что захотел создать книгу, которую сам читал бы «увлечённо, напряжённо и весело». Во «Флорентине Флауэрсе» этот принцип доведён почти до… хулиганства! Основной сюжет постоянно перебивают примечания, ложные издательские сведения и комментарии, которые занимают все поля и начинают жить собственной жизнью. О чём тут говорить, даже определение «честного пирата» немедленно уточняется: сам пират, конечно, уверен, что всего лишь возвращает себе богатства, отнятые судьбой, хотя закон придерживается другого мнения.
Получается, что перед нами не урок по истории литературы, а пиратский роман, захваченный сносками, комментариями и дополнениями. Будьте готовы, книгу нужно крутить в руках, перескакивать глазами с приключения на комментарий и обратно, а иногда даже подозревать, что примечание знает о происходящем больше рассказчика.

Художница Магдалена Рутова поддержала эту игру нарочито старомодными и одновременно очень смешными иллюстрациями. За оформление книги она получила чешскую премию «Золотая лента». А сам роман успел выйти за пределы бумаги: Томан вместе со своим авторским театром Čučka превратил его в спектакль. Видимо, мадам Л. из названия — разумеется, Литература, — не любит долго сидеть на одном месте.

Название «Суперстранные дети» звучит так, будто сейчас прямо на наших глазах соберётся новая команда героев. Только, ой-ой! Почему то никто здесь не умеет летать, останавливать время или даже выпускать лазеры из глаз. Что же тогда ждёт читателей?
Мила постоянно уходит в собственный мир и гораздо легче находит общий язык с животными, чем с людьми. Петр боится темноты и того, что может в ней прятаться. Катка стесняется своего тела, прячется в книгах и слышит от мамы похвалу только тогда, когда ограничивает себя в еде. Франта ходит на костылях, ненавидит жалость и отвечает на неё злостью — провоцирует драки и снимает происходящее на телефон.

Все четверо привыкли, что и взрослые, и одноклассники сначала замечают их «странность», а уже потом пытаются (но как-то не очень старательно) разглядеть человека. Да и сама Петра Соукупова не спешит превращать особенности героев в красиво упакованные суперсилы. Бояться темноты по-прежнему неприятно, одиночество не становится тайным даром, инвалидность не делает Франту автоматически мудрее и добрее, дружба тоже начинается не с мгновенного узнавания родственных душ: сначала это просто несколько детей, которым не особенно хорошо поодиночке.
К своим героям Соукупова подошла довольно близко. Она рассказывала Чешскому телевидению, что сама в детстве боялась по ночам, много читала, чувствовала себя неловко среди людей и переживала из-за веса. Книгу писала для детей, которые хотя бы раз ощущали себя одинокими или неправильными, — но отдельно приглашала к чтению родителей. Иногда детская «странность» многое сообщает не о ребёнке, а о взрослых рядом с ним.
Русское название добавляет к оригинальному «Клубу странных детей» приставку «супер». И мне нравится этот ход: настоящим достижением здесь становится не победа над злодеем, а возможность наконец не маскироваться под кого-то более удобного.

Петру Соукупову интересуют не только дети, которые не вписываются в коллектив: кажется, ещё больше её занимает момент, когда привычная жизнь внезапно меняется, а ребёнку (почему-то!) никто не выдаёт к ней инструкцию.
Девятилетний герой книги «Бертик и Чмух» уверен, что лето испорчено окончательно. А кто бы из нас не был в этом уверен? Судите сами: родители развелись, у мамы появился Рихард, которого Бертик мысленно записал в бегемоты и предатели. Вместо каникул с папой, компьютерных игр, фанты и картошки фри приходится ехать на чужую дачу с чужими людьми. В общем, вы и сами прекрасно видите, что хуже уже быть не может. Только вот однажды в лесу появляется Чмух.

История создания книги началась не с сюжета о разводе, а с одного слова: Соукупова вспоминала, что сперва придумала чешское čmuchadlo — что-то вроде «нюхача» или «вынюхивателя», образованное от глагола čmuchat, то есть «нюхать». Затем она вернулась к давней идее о сверхъестественном животном, которое помогает ребёнку справляться с проблемами. Так у мальчика, мечтающего восстановить прежнюю семью, появился странный лесной собеседник. А в русском переводе Ксения Тименчик дала этому лесному герою короткое и замечательно шуршащее имя Чмух: его хочется произнести вслух ещё до того, как выяснишь, что это вообще за зверь.
Чмух, впрочем, не работает волшебной палочкой: он не возвращает папу домой и не заставляет Бертика полюбить маминого нового партнёра. Его задача гораздо скромнее, но, может быть, и гораздо важнее: помочь герою увидеть, что люди вокруг существуют не только как участники его личной катастрофы. У мамы есть собственная жизнь, Рихард не обязан оставаться карикатурным бегемотом, а новые обстоятельства не всегда означают конец всего хорошего.

Соукупова пишет не только для детей, и разницу между двумя аудиториями формулирует очень озорно. «А ещё у неё хороший конец. В книгах для взрослых я такого не делаю», — говорит писательница о «Бертике и Чмухе». При этом сама семейная ситуация не становится проще: ребёнку лишь оставляют возможность не только пережить перемены, но и однажды обнаружить внутри них новую жизнь.
В 2015 году «Бертик и Чмух» вошёл в международный каталог «Белые вороны» — ежегодную подборку выдающихся детских книг со всего мира. А мне кажется, что самого Чмуха без долгих обсуждений приняли бы в клуб суперстранных детей. В обеих книгах Соукуповой рядом с ребёнком появляется кто-то такой же непонятный и не слишком удобный для окружающих. Да и мы уже поняли, что в этих историях никто не обещает героям, что жизнь станет простой, а они сами — «нормальными». Но, согласитесь, когда рядом есть друг, странность хотя бы перестаёт означать одиночество.

Люди привыкли изучать морских животных. Магдалена Рутова предлагает на время поменяться местами и посмотреть, какой отчёт о человечестве составит… осьминог.
Героиня книги «Я, осьминожка» знает людей по предметам, которые опускаются к ней на морское дно. Офисные стулья, мобильные телефоны, пылесосы, кредитные карты, рыболовные сети — за несколько веков там образовался целый музей человеческих изобретений. И, исследуя каждую из них, Осьминожка приходит к довольно логичному выводу: люди, должно быть, удивительные существа, если умеют создавать столько сложных вещей. Правда, остаётся загадкой, почему они так легко от них избавляются.
На этом противоречии держится вся книга. Осьминожка смотрит на человечество с восхищением, но никак не может совместить нашу изобретательность с нашей же способностью портить собственный мир. Чтобы разобраться в происходящем, она отправляется на сушу, пробует тост с авокадо (куда без этого?), идёт на концерт, строит дом и пытается понять, что люди называют дружбой.

В результате получается не басня о хорошей природе и плохом человеке, а смешное исследование человеческих привычек. Кажется, мы способны устроить катастрофу, а затем проявить невероятную заботу; можем придумать телефон, симфонию и удобный стул — и всё это выбросить. С точки зрения головоногого, мы — вид довольно нелепый, но всё-таки заслуживающий симпатии.
Магдалена Рутова здесь одновременно писательница и художница. Это та же Рутова, которая превратила «Флорентина Флауэрса» в визуальное пиратское безумие, а ещё основала Linostock — первый фотобанк линогравюр, где вместо безликих стоковых фотографий можно найти вручную вырезанные изображения.
«Я, осьминожка» получила в Чехии сразу две «Золотые ленты»: как лучшая детская проза и как художественное событие года. В 2024-м книгу удостоили специального упоминания BolognaRagazzi Award в категории Fiction.

«Где-то в мире есть солнце» занимает в этой подборке особое место, ведь история за книгой — не вымышленная история. Майкл Грюнбаум родился в Праге в 1930 году и с 1942 по 1945 год находился в лагере-гетто Терезин. Отец погиб, но сам Майкл, его мать и сестра пережили Холокост. И хотя книга написана по-английски вместе с американским писателем Тоддом Хазак-Лоуи, в её основе — реальные воспоминания Грюнбаума о детстве в оккупированной Чехословакии, поэтому её можно назвать свидетельством, которому придали форму подросткового романа.
Мише было двенадцать, когда его вместе с матерью и сестрой отправили в Терезин. Там он поселился в седьмой комнате здания L417, где жили около сорока мальчиков. Их воспитателем стал двадцатилетний Франта Майер. Он следил за порядком и гигиеной, тайно устраивал занятия и учил детей действовать сообща. Мальчики назвали свою группу «Нешарим» — «орлы», играли в футбол, спорили и старались сохранить обыкновенную жизнь в месте, где появление имени в списке отправляемых «на восток» могло означать дорогу в Аушвиц. Позднее Грюнбаум вместе с женой разыскал других уцелевших мальчиков из комнаты и записал их истории.

Но двенадцатилетний Миша не знает всего, что уже известно читателю. Он замечает исчезающие вывески, запреты, голод и страх взрослых, но продолжает думать о друзьях, футбольных матчах и небольших ежедневных обидах. И хотя детство не исчезает в один момент, но катастрофа постепенно занимает в нём всё больше места.
Сама книга тоже появилась из попытки собрать прошлое по сохранившимся фрагментам. После смерти матери Грюнбаум получил составленный ею альбом с лагерными документами, талонами, фотографиями и другими свидетельствами жизни в Терезине. Приближаясь к восьмидесятилетию, он решил, что должен рассказать эту историю детям. Сначала Грюнбаум написал сорокастраничный текст от лица плюшевого медведя Саши, которого его мать сшила в лагере. После нескольких попыток издать этот вариант редакторы предложили создать более подробную книгу и пригласили Тодда Хазак-Лоуи.

Хазак-Лоуи несколько дней беседовал с Грюнбаумом, а во время работы постоянно задавал ему очень конкретные вопросы: что люди носили, чем питались, как часто мальчик видел мать и сестру. Чтобы восстановить повседневную жизнь Терезина, писатель изучил дневник Павла Вайнера, жившего с Мишей в одной комнате, и записи Гонды Редлиха, руководившего детскими общежитиями. Затем он съездил в Прагу и Терезин и прошёл по местам, о которых рассказывал Грюнбаум.
Получилась настоящая история, рассказанная при помощи литературной реконструкции. Биография Миши, даты, места, документы и основные события реальны, но некоторые разговоры и сцены Хазак-Лоуи восстановил из воспоминаний Грюнбаума, лагерных дневников и исторических исследований. Авторы не скрывают эту работу и подробно разбирают её в послесловии. В книгу также вошли фотографии и подлинные документы — в том числе открытка с зашифрованным предупреждением об Аушвице, которая помогла матери Миши понять, насколько важно избежать следующего транспорта.
Хазак-Лоуи признавался, что во время работы понял часто упускаемую вещь: даже посреди геноцида ежедневные детские заботы не исчезают. Дружба, футбол и ссора с соседом продолжают занимать ребёнка не потому, что он не замечает ужаса, а потому, что именно из таких вещей по-прежнему состоит его жизнь.

Закончу книгой, которая впервые вышла больше девяноста лет назад, но всё ещё выглядит современной. По сути, «Дашенька, или История щенячьей жизни» — это тщательно задокументированная хроника появления щенка в доме. Сегодня для неё завели бы отдельный аккаунт, куда ежедневно выкладывали фотографии погрызенной мебели, но Карел Чапек в 1932 году обошёлся фотоаппаратом, карандашом и газетой.

Дашенька существовала на самом деле. Она родилась у жесткошёрстного фокстерьера Ирис и оказалась именно такой собакой, какой и выглядит в книге: маленькой, неутомимой и разрушительной. По воспоминаниям близких Чапека, щенок грыз всё подряд и добрался даже до хозяйских шахматных фигур. Одного из её братьев писатель Владислав Ванчура согласился взять себе — но, как рассказывает директор Мемориала Карела Чапека, уже на следующий день собаку привезли обратно.
Чапек не только написал историю, но и сам нарисовал и сфотографировал героиню. В книге есть биография Дашеньки, собачьи сказки, заметки о повадках животных и отдельный рассказ о том, как фотографировать щенка, который меньше всего на свете хочет спокойно позировать. Эта книга – одновременно и художественная история, и семейный фотоальбом, и наблюдение за тем, как живое существо постепенно осваивает мир.

Первое книжное издание появилось в 1933 году, а по-русски «Дашенька» стала широко известна в переводе Бориса Заходера 1957-го года. Новое издание сохранило оригинальные рисунки и фотографии Чапека — поэтому читатель видит не условного литературного щенка, а ту самую Дашеньку, которая росла, училась сидеть и методично уничтожала имущество одного из главных европейских писателей XX века.

В интервью Чешскому литературному центру Ксения Тименчик замечает, что с автором, пока неизвестным русскоязычным читателям, можно сначала познакомиться через детскую книгу, а затем — если встреча окажется удачной — продолжить разговор.
Думаю, что именно так и стоит воспринимать эту подборку. Шесть книг не складываются в полный путеводитель по чешской литературе: они — только первые точки на карте — от Чапека и настоящей Дашеньки до Петры Соукуповой и осьминожки Магдалены Рутовой. Хочется надеяться, что маршрут на этом не закончится и впереди нас ждёт большое путешествие: новые переводы, незнакомые авторы и книги, о существовании которых мы пока даже не догадываемся.