Если вы ищете книг о зависимости от наркотиков, предложение никогда не бывало лучше. Есть социальные анамнезы, дискуссии об общественном здравоохранении и политическая критика войны с наркотиками; исследования культуры и анализы нравственности; обзоры наркотического законодательства, психологии наркозависимого, фармакологии и методов лечения; личные воспоминания, дешевые романы и классические литературные произведения. Торчок — современная икона, а героин располагает не только собственной химией, но как историей, так и мифологией. А если вы ищете книги Уильяма Берроуза, выбирать можно из более чем двух дюжин — большинство их, если не все, так или иначе повествуют о наркотиках и зависимости от них. Торч и Берроуз идут рука об руку, он и есть тот самый наркозависимый художник двадцатого века, — но он так и не написал больше ничего хотя бы отдаленно напоминающего эту книгу, свою самую первую.
Описания вроде: «приземленная и честная проза»; «что на витрине, то и в магазине»; «честный рассказ о „порочном круге“ наркозависимости», — комментарии читателей с книготорговой интернет-площадки: такие понятия никто никогда не стал бы применять ни к «Нова Экспрессу», ни к «Диким мальчикам», ни к «Западным краям»[1]. Тем не менее, о любой книге Уильяма Берроуза можно сказать одно: всякий раз, когда вам кажется, будто вы ее раз и навсегда пришпилили определениями, она как раз и проскальзывает у вас между пальцами. То же самое относится и к той книге, которую вы сейчас держите в руках, — пусть даже из всех работ Берроуза она единственная, которую чаще читают вне корпуса остальных его произведений, нежели как часть его; ее поглощают те читатели, которые признают, что «Нагим обедом»[2] они подавились, а вот зато эта книжка, похоже, читается от корки до корки ровно.

Одновременно и более, и менее чем отчет о первых годах Берроуза на героине, книга эта — если заимствовать выражение у Люка Санте (автора «Дна» — классического исследования преступности и наркотиков)[3] — увенчана многими шляпами. Поскольку здесь много говорится о марихуане, кокаине, бензедрине, нембутале, пейоте, яге и антигистаминах, равно как и об опии и его производных, она — едва ли не фармакопея. Отражая исследования Берроуза в области антропологии (сначала в Харварде, а затем в Городском колледже Мехико), она отчасти напоминает этнографический полевой отчет: здесь подробно описываются территории и обычаи различных городских американских субкультур и документируется их возникновение или упадок в эпоху сразу после войны. Свойственное ей внимание к хипстерской идиоматике и арго преступного мира превращает ее в этюд по лингвистике уголовной среды. В ней не только описываются практики полиции по борьбе с наркотиками, юристов, врачей и психиатров федеральных больниц, но еще и содержится удивительное количество данных по экономике полеводства, даются советы по динамике удачи и приводятся размышления о верности и предательстве, экзистенциальном одиночестве и крайних ужасах нашей собственной плоти. Это произведение — журналистский репортаж, разновидность исповедальной автобиографии и роман, основанный на трудах Эрнеста Хемингуэя, Дэшилла Хэмметта, Джона О’Хары и Ф. Скотта Фицджералда, равно как и на диалогах из голливудских низкобюджетных фильмов. Она считается единственной прямолинейной историей Берроуза — это простой, содержательный рассказ, написанный в безыскусном сухом стиле. Но перечтите роман — и наткнетесь на жемчужинки прозы и странные, призрачные образы, зловещие мгновения чистейшей угрозы или совершеннейшей двусмысленности, которые опровергают понятие о скупом суровом реализме: их воздействие нервирует еще больше от того, что кажется, будто раньше их в тексте не было. Прочтите книгу в третий раз — и стиль письма уже будет выглядеть не скучным и плоскостопым, но пружинистым и тонким, способным на резкие комические штрихи и виновным в хитроумных фокусах. Взгляните на книгу под различными углами — и она изменится у вас на глазах, словно картинка-тромплей.

Эта странная логика переоценки имеет множество обличий. Вот одна разновидность. Уильям Ли говорит: «К врачам нужен особый подход, как к больному, иначе ничего не добьешься». Поначалу кажется, что вышучиваются врачи, — это похоже на невозмутимую иронию таких оборотов, как «работящий вор» и целый рой прочих, где обычно положительным понятиям культуры придается умелый, подрывной выверт. Но присмотритесь, и ключевые слова — уже не «подход, как к больному» и «врачи», а это дважды повторенное обращение к читателю: внезапно Ли говорит не о врачах — он объясняет вам, как их развести. Эта постоянно возникающая тактическая ловушка, подразумевающая соучастие читателя в делах преступного мира и выставляющая напоказ наш вуайеризм, — уникальная черта стиля Берроуза здесь. Больше всего это похоже на строку из «Кровавой жатвы» Хэмметта: «К такому человеку в карман не полезешь, если не слишком уверен в ловкости рук»[4], — от чего нас так и подмывает задаться вопросом, насколько мы сами уверены в ловкости наших рук, стоит ли нам лезть к нему в карман или все же не стоит. Иными словами: по какую сторону преступной ограды вы находитесь в самом деле, где именно проводите черту?
Соблазнительно сделать вывод, что пронизывающе хладнокровная и соблазнительная книга Берроуза сложна и иронична, сказать, что ее обманчивая простота — изощренный прием, предназначенный для того, чтобы обвести вас вокруг пальца, но все это будет упрощением и тоже не годится. На самом деле, первый роман Берроуза совершенно отличен от всего, что автор напишет впоследствии, — и вместе с тем его невозможно читать, не сталкиваясь в тексте на каждом шагу с призрачными следами того, что будет написано потом. Это как читать две книги сразу: одна атипически прямолинейна, другая характерно извилиста. Таков парадокс этой книги, такова судьба этой незаурядной работы одного из великих незаурядных писателей Америки.

История того, как этот первый роман оказался вообще написан, как и почему Берроуз начал с него свою писательскую карьеру, — загадка, неизбежно нас интересующая. Но нашу тягу к определенным фактам всегда уравновешивает интуитивное ощущение того, что тайнам подобных начал следует оставаться нетронутыми. Быть может, это потому, что писатели на каком-то уровне и должны оставаться секретами для самих себя, чтобы вообще писать, и мы уважаем эту истину в такой же мере, в какой нас тянет ее нарушить. Как бы то ни было, здесь имеется противоречие, уходящее в самую сердцевину романа Берроуза, — оно отражено в двух самых характерных его строках. «Вот факты» — первая, она обещает нам все, что мы желаем знать, а вот вторая, снова все отбирающая: «Нет ни ключа, ни секрета у кого-то другого, какой он может вам передать».
Чтобы соизмерить эту книгу и понять, что́ к нашему ее восприятию стремится добавить это новое издание, самое простое место для начала — значительная, однако неожиданная загадка того, что мне покамест удавалось избегать, — ее название. Названия не должны быть таинственны. Они предназначены для того, чтобы закрепить произведение, придать ему ясную идентичность, определить авторский замысел в миниатюре. Не то с этим названием, чья история небольших, но значительных правок — вариант причудливой судьбы редактуры всего романа в малом масштабе.
Берроуз начал свою «книгу о торче» в самой середине двадцатого века, всего лишь через пару месяцев после того, как перевез в Мехико свою семью в конце осени 1949 года. Сбежав от карательного режима Америки в период Холодной войны после череды анти-наркотических облав, Берроуз начинал то, что превратится в четверть века писательства в изгнании. Новость он впервые сообщил Джеку Керуаку письмом, датированным 10 марта 1950 года, — и новость, должно быть, оказалась весьма интересной. Пятью годами ранее они и впрямь совместно писали роман[5], однако хотя Керуак теперь пылал большей, чем обычно, страстью к своему литературному призванию: только что увидел свет его собственный первый роман «Городок и город», — Берроуз с тех пор писательство забросил. В последующие годы он утверждал, что именно Керуак все время твердил ему, что он писатель, однако в марте 1950 года об этом не упоминается. Свой роман Берроуз назвал просто — «Торч», и в конце года именно это слово было напечатано на титульной странице машинописи его первого черновика, а далее — его псевдоним (заимствованный из явления персонажа в романе Керуака, чьим прототипом он был): «Уильям Деннисон». Когда роман вышел в свет в 1953 году, и название, и псевдоним изменились. «Торч» Уильяма Деннисона стал «Торчилой: Исповедью отъявленного наркомана» Уильяма Ли.

Новое имя себе выбрал сам Берроуз — весьма двусмысленный выбор вообще-то: он сказал, что псевдоним ему нужен для того, чтобы скрыть свою личность от родни, однако извращенно предпочел «Ли» — девичью фамилию своей матери, — и тем самым выявил то самое, что, по его словам, желал скрыть. И название, и подзаголовок были выбраны за спиной Берроуза издателями — «Эйс Букс» — в череде из многих сокращений и правок, которые они навязали роману. Аллен Гинзберг, в то время выступавший литературным агентом Берроуза, уже вступил в схватку до того, как подписали сделку с «Эйсом», и проиграл ее в июле 1952 года. «Мне в самом деле видится, что ТОРЧ — название вдохновенное, — писал он в апреле того года издателю Э. Э. Уину. — Оно смешное, оно прямолинейное, оригинальное и все же весьма типичное для торчковой речи, и характеризует автора. Думаю, в самом деле будет печальной ошибкой его менять, я бы советовал этого не делать»[6]. Почему же проигнорировали его совет и выбор Берроуза? По словам Карла Соломона, приобретшего книгу для «Эйса», произошло это потому, что сочли, будто оно произведет впечатление того, что сама книжка — «мусор»[7].
Такие анекдоты способны много чего сообщить нам о положении Берроуза как начинающего романиста — и намекают на более широкий контекст писательства и книгоиздательства в ту конкретную эпоху, но этим интерес их не исчерпывается. Почти четверть века спустя название измениться вновь — к «Торчку» для расширенного издания «Пенгуином» без купюр, которое переиздается и поныне с 1977 года. Берроуз авторизовал правки, внесенные в это издание, однако одно решение все равно принять ему не дали. В августе 1976 года он писал своему агенту Питеру Мэтсону: «Я бы предложил, чтоб название этого нового издания было ТОРЧ, а не ТОРЧИЛА [JUNKIE]. ТОРЧ было тем первоначальным названием, которое я дал этой книге, и Э. Э. Уин изменил его по причинам мне не ведомым». В следующем месяце Мэтсон передал ему вердикт редактора «Пенгуина»: «Дику Сиверу нравится ТОРЧОК [JUNKY] — он считает, что без “Y” оно слишком отдает отходами, если вы простите мне это выражение»[8].

Что же составляют эти идентичные закулисные анекдоты о названии, взятые вместе? С редакторской точки зрения они делают зримой чистую непредвиденность романа Берроуза, ту роль, что была сыграна в его судьбе случайными событиями или решениями, принятыми кем-то другим, и лишь часть их может когда-либо стать известна. С точки зрения критика, они предлагают иную разновидность предупреждения о «фактах», поскольку толкования в литературе типично основываются на невысказанных допущениях, которые запросто могут оказаться ложными. Каждый по-своему Гинзберг, Э. Э. Уин и Ричард Сивер знали, что книга с названием «Торч» означает нечто совершенно иное, нежели книга с названием «Торчила» или «Торчок». И, если брать шире, анекдоты эти придают совершенно материальное измерение расхожей истине, что мы никогда не читаем дважды один и тот же текст. Всякая книга со временем и в новых контекстах до некоторой степени меняется, однако первый роман Берроуза буквально менялся вновь и вновь — и по названию, и по содержанию. Вы б могли решить, что теперь можно бы уважить и пожелания самого автора, хоть и посмертно, и этому изданию следует дать название «Торч». Однако книгоиздание остается столь же связанным практическими заботами, что и четверть века назад, и факт остается фактом — в конечном счете, прав отдел продаж: в книжных магазинах люди по-прежнему будут спрашивать «Торчка». Однако и в ученых кругах еще одна перемена означала бы лишь еще одну путаницу, поскольку со временем знакомое название накопило целый корпус значений, определенный вес, особенный статус: к добру ли к худу ли, название «Торчок» нынче канонично. Поэтому указывать на то, что этот текст представляет собой последний этап полувековой истории, выпало на долю подзаголовка: «Наиболее полный текст “Торча”». Цель этого издания, стало быть, — прояснить и устаканить эту историю, и сделать это, вернувшись к первоначальным рукописям Берроуза: полностью восстановить первоначальный текст, пусть даже и не его первоначальный выбор названия.

Насколько автобиографичен «Торчок»? Или, говоря иными словами, какое отношение имеет Уильям Берроуз к Уильяму Ли? На эти вопросы нужно ответить, поскольку первый роман Берроуза около тридцати пяти лет был самым копаемым источником сведений о нем — до выхода в 1988 году биографии Теда Моргана. В особенности целиком и полностью надежным биографическим ресурсом считался «Пролог», где Берроуз заполнил фоновые лакуны в самом повествовании: почти все подробности, в нем приведенные, как оказалось, точны — даже самые маловероятные (например, медицинские карты из Психиатрической клиники Пейна Уитни подтверждают, что врачи Берроуза в самом деле «про Ван-Гога не слыхали»), но критика Берроуза в последнее время, тем не менее, проявила, что природа представления фактов здесь скорее искусна, нежели безыскусна. А что же со всем остальным повествованием? Гинзберг первым отметил очевидное в «Оценке», которую написал в 1952 году (см. Приложение 4): «Это автобиография одной грани карьеры автора и, очевидно, ее нельзя воспринимать как рассказ о человеке целиком». Теперь, когда у нас есть две биографии (вторую написал Барри Майлз), том писем, охватывающий тот период, и масса интервью, журналистики и критического материала, стало возможным увидеть, насколько на самом деле частичен приводящийся рассказ.
Чем вдаваться в тонкие частности точности или выборочности повествования, более показательным мне кажется сосредоточиться на тех брешах в нем, которые крупны настолько, что их легко и проглядеть. Например, приводятся портреты Херберта Ханке, ловкача с Таймз-сквер, который подарил Керуаку словечко «бит»: в «Торчке» он возникает под именем Херман, — и вора Фила Уайта, он же «Моряк», кому Берроуз поначалу намеревался посвятить роман: он выведен здесь под именем Роя. Но в романе нет ни единого слова, относящегося к двум ключевым фигурам, с кем автор тогда подружился, — Гинзбергу и Керуаку. Эти значимые отсутствия составляют красноречивый контраст с произведением Керуака: хотя Берроуз прочел его «Городок и город» в первые же недели, когда писал свой первый роман, «Торчок» не последовал по той тропе группового мифотворчества, автобиографической прозы, что характеризовала стиль письма бит-поколения.
Кроме того, здесь очень мало говорится о его жене Джоан Воллмер Эдамз. С учетом его угла зрения многого и нельзя было ожидать, но после злополучного выстрела в сентябре 1951 года, который ее убил, Берроуза загнали в угол, когда «Эйс» попробовал надавить на него, требуя большего: «Насчет смерти Джоан. Я не вижу, как это можно было бы вставить, — писал он Гинзбергу в апреле 1952 года. — В “Торче” я не вдавался в домашнюю жизнь, потому что, по словам Сэма Джонсона, “Это не по делу”»[9]. Позднее в том же месяце он жаловался, что от требований «Эйса» чувствует себя человеком, «которого напополам распиливают нерешительные изверги», но из последующих писем становится ясно, что нерешительность — скорее его собственная, как и изверги: «Если хотят, напишу. Другой путь — они могут просто вычеркнуть все отсылки к ней». В конце исчезновение жены Ли, как и ее присутствие, остается аномалией: ее упоминания время от времени нервируют читателя — ему хочется либо узнать о ней больше, либо не знать вообще ничего.

Нерешительность Берроуза предполагает трудность, которую вызывало у него поддержание — со временем — последовательного отношения к собственной персоне и, следовательно, единого стиля письма. Поначалу минимальную структуру — ее б нельзя было назвать «сюжетом» — предоставляла сама хронология его опыта, но от этого начало возникать все больше и больше сложностей. Отчасти происходило это потому, что у Берроуза имелись технические и темпераментные трудности с поддержанием реалистического повествования — обычная писательская слабость, которую он позднее превратит в свое экспериментальное преимущество. И впрямь, в попытке удерживать «прямолинейность» он решил вырезать некоторые самые интересные сегменты, в которых признавал отступления от основной линии повествования. Но незадача, должно быть сделалась хуже, поскольку он прекратил писать о событиях, безопасно происходивших в прошлом, и принялся за переживания более непосредственного настоящего. Живя с травмой причиненной самому себе трагедии и не способный ни писать о ней, ни игнорировать ее воздействие, Берроуз завершал «Торчок» во все более трудные времена, и в последней четверти романа это видно.
Если какая-то логика в том, чтобы исключить его собратьев-писателей Гинзберга и Керуака, и была, это не объясняет другого ключевого решения, а именно: почему Берроуз сделал своего альтер-эго таким необразованным: замечания мимоходом, которые Ли отпускает о популярной культуре (Джордж Рафт, Джимми Дуранте, Луи Армстронг — интересная троица), резко контрастируют с теми, какие он отпускает в «Пидоре»[10] — том романе, который он писал, еще не завершив «Торчка» (Фрэнк Хэррис и Жан Кокто). В письмах Берроуз иногда называл опий «оттягом Кокто», имея в виду его «Опий: дневник излечения», но такая аллюзия на французского писателя была б совершенно неуместна для Ли в «Торчке». На самом деле, в «Прологе» есть ссылки на европейскую литературу — на «Оскара Уайлда, Анатоля Франса, Бодлера, даже Жида», — хоть они и используются для того, чтобы отделить юного Берроуза/Ли от «американского мальчишки того времени и места». В «Прологе» Берроуз также говорит о том, что на него «громадное впечатление произвела автобиография взломщика, которая называлась “Тебе не выиграть”», — и во многом эта отсылка ключевая: она больше всего сообщает нам о «Торчке» и том особом взаимоотношении, между литературой и жизнью, которое он лепит.

Через шестьдесят лет после того, как прочел его впервые, Берроуз воспользовался случаем вернуть любезность автору, скрывшемуся под псевдонимом Джек Блэк, и написал предисловие к переизданию «Тебе не выиграть»[11]. В нем Берроуз вспоминает, как его «заворожил этот мимолетный взгляд на изнанку жизни — меблированные комнаты, бильярдные салоны, бордели и опиекурильни, арестантские камеры, форточники и бродяжьи лагеря». Об этом можно сказать две вещи: одна очевидна, а вторую можно легко упустить. Первое — то чистое удовольствие, которое Берроуз получает от арго дикого пограничья Джека Блэка, как он смакует фразы, для него столь ясно благоухающие утраченным миром, ночной преисподней, подернутой флером ностальгии. Берроуза, также наслаждавшегося красочным городским миром Дэймона Раньона, вдвойне завораживала криминальная среда и ее живописный жаргон, отразившийся во всем тексте «Торчка». Он мог отыскать это в «Тебе не выиграть» («На изнанке жизни быстро схватывают странные слова», — замечает Блэк) и, вероятно, чуть позднее в «Большой разводке» Дейвида Морера (1940) — классического труда о прихватах и сленге мошенника в его Золотой Век — вплоть до 1920-х годов[12]. Богатая галерея разводил у Морера относилась к той яркой, но исчезавшей жизни, что лежала вне безбедных предместий детства Берроуза на Среднем Западе, и в «Торчке» он оживил нечто вроде нее: Майк-с-Подземки, Грек Джордж, Пантопонная Роза, Луи-Коридорный, Эрик Педик и Черный Гад — все это кровные родичи Пацана-с-Забегаловки и Слюнявого Боба у Морера или Пацана-Ханжи, Улыбы и Солонины Мэри у Джека Блэка.

Побуждаемый такими источниками, в «Торчке» Берроуз являет свое владение различными функциями, выполняемыми специализированным жаргоном. Мы видим, как он умеет нанести на карту тайную жизнь вора или наркомана, и та будет казаться целым альтернативным миром: «Жизнь схлопывается до торча, одна ширка и уже ждешь следующей, “нычки” и “чекухи”, “струны” и “пипетки”». Для наркомана сленг также выступает дублером самого вещества. «Нашей бляхой был героин, — говорил Родни Кинг, некогда партнер Чарли Паркера, великого торчка бибопа. — Эта штука говорила: “Мы знаем. А вы нет”. Она награждала нас членством в особом клубе, и за это членство мы отказывались от всего остального на свете»[13]. Сознавая упадок старых субкультур и возникновение новых, под конец «Торчка» Берроуз сообщает о переменах на нью-йоркской сцене после того, как он побывал в городе в последний раз, — намекая на то, как сдвиг в ключевой терминологии может определять существование и, как пароли, предоставлять допуск к нему: «Я выучил новый хипстерский вокабуляр: “план” вместо травы, “винт” вместо облавы, “четко” — слово на все случаи».

Кэб Кэллоуэй в «Словаре хепака» говорил, что понятие «хиповый» означает «умудренный, изощренный, на боевом посту» — последнее здесь означает жизнь на улице, уличную смышленость, — и Берроуз, должно быть, из этого значения заключил, что чужак из официальной культуры начинает обладать каким-то внутренним знанием, соображать, что к чему. Его собственное словарное определение «хипового» прописывает такую логику, как лукавый вызов читателю: «Выражение это не подлежит определению, потому что, если не “врубаешься”, что оно значит, никто тебе никогда этого не скажет». Как сам Берроуз покажет впоследствии в начале «Нагого обеда», «квадрат, который желает схилять за хипа», — идеальный лох; читателю, жаждущему замещающего возбуждения знания, но не желающему рисковать собственным опытом, «Торчок» выдает предупреждение, с которым только лучше ставить капкан, как в какой-нибудь разводке Морера.
Ближе к началу «Тебе не выиграть» Блэк описывает свою юношескую очарованность Джесси Джеймзом — это относится к 1880-м годам — и завершает: «Оглядываясь, я теперь могу ясно увидеть влияние ребят Джеймзов и подобных им субъектов на обращение моих мыслей к авантюрам, а впоследствии и к преступности». Авантюры и преступления: в «Прологе» Берроуз подчеркивает, что для него, сидящего в ловушке светски-буржуазного предместья Сент-Луиса и изолированного от городской жизни семейными деньгами, эти понятия выглядели синонимами. Книга «Тебе не выиграть» уж точно обратила мысли Берроуза к авантюрам и преступлениям, а впоследствии — и к писательству. Но одно в «Прологе» остается не сказанным и на него лишь намекается мимоходом в предисловии Берроуза к «Тебе не выиграть» посредством слова «опиекурильни». Хотя это совершенно типично для «Торчка»: давать такие автобиографические детали, которые в целом точны, но не предоставлять к ним ключа, — все равно возникает вопрос: почему Берроуз пренебрег упоминанием того факта, что Джек Блэк был наркоманом, хотя именно в этом наверняка отчасти и состояла привлекательность книги для юного Берроуза, непосредственно значимая для «Торчка»?
Самое вероятное объяснение — в том, что ему хотелось избежать каких бы то ни было намеков на литературность как своего жизненного опыта, так и своего писательства, на мысль о том, что и то, и другое вдохновлено чтением книг. Этот ход помог удержать «Торчка» отчетливо поодаль от великой романтической традиции — Коулриджа и Де Куинси, — которую он так хорошо знал. Если Берроуз лишил Ли своего собственного знания литературы и своего честолюбия и отдал предпочтение анонимной исповеди американского вора, а не романтическим поэтам или европейским модернистам, — наверняка это из-за того, что он хотел, чтобы его литература оставалась на боевом посту.

Если оглянуться с наблюдательного пункта, удаленного на полвека, ту дань, которую сам Берроуз принесет книге «Тебе не выиграть», можно отнести и к самому «Торчку». «Он записал главу специфически американской жизни, которая теперь ушла навсегда». Летом 1952 года, однако, беспокоясь насчет своих переговоров с Э. Э. Уином, Берроуз имел в виду весь современные литературные произведения. В июне он писал Гинзбергу: «Будет он публиковать ТОРЧ или не будет? На эту тему уже вышли две книжки — НА ВСЕХ ВАШИХ УЛИЦАХ и Г ЗНАЧИТ ГЕРОИН. Мне кажется начинается потоп. СЕЙЧАС самое время печатать или мы останемся замыкающими и потеряем преимущество своевременности… Тема сейчас горячая но долго горячей оставаться она не будет»[14]. Хотя насчет последнего он ошибся — тема эта не остынет никогда, — приводимые им здесь координатные точки красноречивы.

«На всех ваших улицах» — длинный первый роман о преступности и наркотиках в Нью-Йорке — завоевал скромные критические похвалы, равно как и неплохие продажи своему автору Леонарду Бишопу, когда «Дайал-Пресс» опубликовал его в 1952 году. «Г значит героин» Дейвида Халбёрда («Наркотичка-подросток рассказывает свою историю») был книжкой в бумажной обложке за двадцать пять центов, изданный «Попьюлар Лайбрэри». К этому рубежу Берроуз уже смирился с тем, что «Эйс» — относительно новый игрок средней руки в цеху издателей грошовых книжек в мягких обложках — для «Торчка» был лучшим выбором. Но в самом начале-то он метил в «Нью Дайрекшнз» — издательство одного человека, которым управлял Джеймз Локлин, знаменитое своим необыкновеннейшим портфелем модернистской литературы и тем, что публиковало интересные новые таланты.
Более года и Гинзберг, и Керуак продавливали Локлина насчет Берроуза, рекомендуя ему «Торчка»: Керуак завершил свое письмо в феврале 1952 года такими пророческими строками (подсказанными ему Гинзбергом): «Жаль будет, если его в итоге поглотят дешевые книжки в бумажных обложках за 25 центов от “Голд Медал” или “Сигнит”, вроде “Я, бандюган”»[15]. Публикация «двойной книги» «Эйс» — «Торчок», переплетенный спина-к-спине с воспоминаниями Мориса Хелбранта «Агент по наркотикам», с ценой в тридцать пять центов — прочно разместила Берроуза на рынке грошовой литературы для стоек в аптечных магазинах и газетных киосков, а не на серьезных полках книг в твердых переплетах. Не вполне праздная это мысль: что произошло бы с первым романом Берроуза, опубликуй его не «Эйс Букс», а «Нью Дайрекшнз» — и в смысле восприятия (издание «Эйс» в первый год продалось тиражом сто тысяч экземпляров, но ни один не попал к литературным обозревателям), и в смысле самого содержания. Как мы в больших подробностях убедимся ниже, в некоторых важных отношениях окончательная форма и содержание «Торчка» были непосредственно и опосредованно вылеплены его издателями.

Тот рынок, на который Берроузу суждено было выйти, также представлял собой разительный контраст с гораздо более знаменитым романом на ту же тему, что он, должно быть, знал: «Человеком с золотой рукой» Нелсона Олгрена. Номинированная на Пулицеровскую премию, книга мгновенно прославила Олгрена в 1950 году, а его изображение Фрэнки Машины — деклассированного игрока в покер и торчка — воздействовало так же: как отмечает в своей истории пристрастия к опиатам в Америке Дейвид Кортрайт, герой Олгрена отметил собой важный поколенческий сдвиг культурного стереотипа наркомана: теперь для послевоенной публики он определялся образом фарцующего уличного преступника[16]. Ирония, однако, в том, что литературное честолюбие Олгрена и его наркотический опыт располагались в стороне от уличного уровня. На самом деле, это его агент посоветовал ему использовать заразу как колышек для сюжета — в то время, когда Олгрен, переписывавшийся с Симоной де Бовуар и финансировавшийся литературными стипендиями, едва ли был лично знаком с кем-то из действительных торчков.

В марте 1950 года, когда Берроуз начинал писать «Торчка», Олгрен получал приглашения в Голливуд (фильм по его роману, поставленный Отто Преминджером с Фрэнком Синатрой в главной роли, вышел на экраны в 1955 году), и Элеанор Рузвельт в «Уолдорфе-Астория» вручила ему Национальную книжную премию за художественное произведение. Хотя перспектива последующей судьбы не соблазнила бы Берроуза, необходимо видеть, как материально издательский контекст, заданный «Эйс Букс», обеспечил, что в 1953 году роман Берроуза, опубликованный не под его именем и даже без его названия, избежал любой возможности заработать себе литературную репутацию или внимание серьезной критики.
В 1952 году Берроуз прекрасно сознавал, что тема «Торчка» горяча — в нескольких смыслах этого слова. С издательской точки зрения это история того типа, что станет продаваться в бумажных обложках: то была новая отрасль, переживавшая всплеск. Но параноидальное и реакционное национальное настроение — настала эпоха маккартизма — означало, что тема эта еще и опасна. Среди более обширных страхов, касавшихся популярной культуры и ее способности возбуждать подражание, сама индустрия книг в бумажных обложках стала предметом конгрессионального расследования в 1952 году — и ее признали виновной. Грошовый роман о наркомании тем самым объединял в себе две нравственные паники по цене одной.
«Торчок» был производным тех времен, поскольку «Эйс Букс» стремились как эксплуатировать интерес — упаковав роман в особенно аляповатую и вуайеристичную обложку, — так и прикрывать себе спину, вставив туда череду нервных оговорок. Эта попытка подвергнуть роман Берроуза цензуре произвела, однако, непредвиденные ироничные впечатления. Как ни извращенно это, примечания, вставленные в текст, подразумевают одно из двух: либо что когда в тексте нетоговорки или опровержения («Это утверждение — слухи» или «Это опровергается признанной службой здравоохранения»), текст может сообщать только правду; либо что этот цензорский голос ненароком привлекает внимание к по-настоящему важным фактам. «Эйс» также добавили «От издателя» (см. Приложение 5), в котором роман предполагал собой функцию устрашения; книга, утверждали издатели, «обескуражит подражание жадных до остроты переживаний подростков». Ирония этих мер не ускользнула от Берроуза, и его собственное введение в «Торч» (см. Приложение 2) излагало его собственную позицию недвусмысленно: «Официальная пропаганда противодействует любому фактическому утверждению о торче, поэтому на эту тему почти ничего точного не написано». Вскрыть мифы было важно, поскольку, как сам он, будучи наркозависимым, знал из первых рук, в 1950-м Америка достигла пика послевоенной эпидемии. Чем бы еще ни был «Торчок», он остается точным свидетельством того, какие существенные перемены происходили на местах.
Ближе к началу и ближе к концу «Торчка» Берроуз упоминает Закон Хэррисона о наркотических средствах (1914). Ключевой акт в истории законодательства о зависимости, этот закон в действительности был разработан как налоговая мера для регулировки рынка, но вскоре его стали трактовать как закон, запрещающий поставки опиатов. Жизнь Берроуза, родившегося в феврале 1914 года, наложилась на мир, в котором наркотические вещества запрещены, хотя совпадение это имело не только символическое значение, а было тесно связано с семейной историей. Пристрастившись к морфию в ходе лечения, его дядя Хорэс Берроуз покончил с собой всего за несколько дней до того, как Закон Хэррисона в марте 1915 года вступил в силу; обнаружить, что его состояние вдруг оказалось криминализовано, было для и без того обеспокоенного дяди чересчур, но он стал лишь первой из множества подобных жертв. Интересно, однако, то, что в «Торчке» Берроуз не выделяет Закон Хэррисона как то событие, которое выдавило наркозависимых в мир преступности, поскольку прервало их узаконенные поставки. Он, следовательно, избежал прецедента, который, как продемонстрировали историки зависимости в последнее время, стал чем-то вроде популярного мифа, — упрощения, пренебрегающего тем фактом, что субкультуры зависимости возникли задолго до принятия национального законодательства. Берроуз скорее наблюдает поведенческий диапазон, в котором с замечательной точностью и приметчивостью подробностей отображено преобразование использования наркотических средств за сорок лет.
Взять, к примеру, первую отсылку в книге. В «Прологе» Берроуз описывает, как ребенок слышит горничную, когда та говорит о курении опия, и записывает воздействие этих слов на него: «Когда вырасту, буду курить опий». Истинность этого анекдота зависит не от того, случилось такое на самом деле и или нет, а от его исторической точности. По словам Дейвида Кортрайта, белый — в отличие от китайского — курильщик опия появился в Америке в конце XIX века и всегда ассоциировался с дном простонародья: проститутками, игроками, мелкими преступниками — и даже сомнительными горничными, присматривающими за впечатлительными отпрысками изысканных буржуазных семейств. В самом деле, тогда были широко распространены опасения насчет того, что курение опия захватывает высшие классы, особенно праздных богачей. Аристократический декадент, зачарованный трубкой с опием, стал шаблонным персонажем — этот образ Берроуз впоследствии спародирует в автопортрете, который продолжит то, что оборвано в «Прологе» «Торчка»: «В детстве я хотел быть писателем, потому что писатели богатые и знаменитые. Болтаются где-нибудь в Сингапуре или Рангуне, курят опий, вырядившись в желтые эпонжевые костюмы»[17]. Но помимо аристократических и художественных ассоциаций, курильщик опия — важное первое упоминание, потому что, когда по Закону об исключении опия 1909 года запретили импорт курительного материала, вместо него ускорилось употребление героина.

Подъем героина совпал со значительным сдвигом в портрете и статистике типичного наркозависимого, и существо таких перемен запечатлено в романе Берроуза в деталях, которые иначе могут показаться незначительными. Вот несколько разрозненных примеров: «Торчок» начинается в 1945 году в Нью-Йорке — городском центре употребления героина на том рубеже, когда линии поставки протянулись вновь после нехватки военного времени; Берроуз дает кличку «Тони-Недостача» своему бегунку-итальянцу с Нижней Восточной Стороны — именно когда дельцов-евреев сменили итальянские гангстеры, чистота уличного героина резко пошла на убыль, а это, в свою очередь, привело ко внутривенному введению для максимизации воздействия; ключевой трансформацией в зависимости, причиной, по которой она переместилась в преступный мир, стал ее уход от медицинского происхождения, поэтому такой персонаж, как Мэтти, которого Ли встречает в Лексингтоне, олицетворяет поколение постарше («Мэтти на дрянь подсадил врач. “Жидовская сволота, — сказал Мэтти… — Но он у меня быстро пожалел, что я ему вообще на глаза попался”»); ближе к началу Берроуз сосредоточивается на одном конкретном квартале Бродвея, определяющего не только территорию, но и тип наркозависимого («Хипстерно-бибопные торчки на 103-ю улицу и носа не казали. Все ребятки со 103-й были урюками»), тем самым проводя важное пространственное и временно́е различие, предваряющее ту черту, которую он впоследствии проводит в Мексике («Никаких тебе стиляг в лепнях. Хипстер ушел в подполье»), что, в свою очередь, передает и этническое измерение («лепни» с широкими подкладными плечами носились американцами мексиканского происхождения и ассоциировались с межрасовым напряжением и беспорядками в южной Калифорнии в 1943 году), и отмечает подъем истинной героиновой контркультуры; в конце «Торчка» описывается «общенациональная истерия», распространившаяся от «законодательства полицейского государства», принятого в Луизиане, — так упоминается Закон Боггза 1951 года, по которому обязательно назначались жесткие сроки в тот период, когда послевоенная эпидемия в действительности уже шла на убыль, — признак, как в письме того времени утверждал Берроуз, того, что «подлинное значение этих возмутительных законов, — политическое».
Наконец особое значение имеет длинный эпизод «Торчка», происходящий в Наркотической больнице Общественной службы здравоохранения в Лексингтоне, поскольку здесь из первых рук дается описание ключевого федерального заведения, важного не только для излечения наркозависимости, но и для медицинских исследований (с 1950-х годов они включали в себя и секретные эксперименты ЦРУ) и разработку политики в течение сорока лет. Лексингтон открылся в 1935 году, когда наркозависимость в понятиях общественного здравоохранения рассматривали как заразное заболевание, и наркотическая ферма, как это показала Кэролин Экер, была разработана для выделения наркозависимых из тюремной системы и, возможно, для их реабилитации методами нравственного и общественного исправления[18]. В 1946 году набор в Лексингтон составлял 600 человек; в 1949-м там было уже почти 3000 пациентов; в 1950-м — свыше 5500. Такое солидное возрастание отражало две ключевые демографические перемены: как отмечает Джилл Джоунз, в 1949 году в заведение приняли 214 черных; в 1950-м количество составляло уже 1460. Другой чертой был столь же зрелищный рост числа молодых наркозависимых, и в 1951 году для того, чтобы справиться с этой задачей, открыли особое новое отделение для молодежи; как со злорадной улыбкой для пущей выразительности говорит Билл Гейнз: «Да, в Лексингтоне сейчас полно юной детворы».

Вообще-то Билл Гейнз заслуживает особого упоминания. Вместе со своей жестокой вампирской улыбкой он — значительное исключение, лишь подтверждающее одно особенное правило в «Торчке». «Если у вас есть товар, вам, естественно, нужны и покупатели», — отмечает Ли; но «Гейнз был из тех немногих торчков, кто в самом деле получал особое удовольствие от вида того, как у не-наркоманов вырабатывается привычка». Наблюдения Берроуза над сбытом наркотиков подчеркнуто противоречат одному из догматов того, что он в первоначальном введении к «Торчу» назвал «официально поддерживаемым мифом»: «Наркоманы хотят подсадить на дрянь других». Как это ни иронично, Берроуз дает понять, что, за случайными исключениями, экономика торговли торчем скорее более, а не менее этична, чем в надземном деловом мире. Преобладающей риторике Холодной войны — подражанию и устрашению, а также настойчивости в занятии моральных высот, — Берроуз просто сказал нет.
Комиссар по наркотикам Хэрри Дж. Энслингер — у кого в 1953 году тоже вышла книга «Торговля наркотиками» — поддерживал официальные мифы как мог долго. Но, как отмечает Дейвид Кортрайт, точные эпидемиологические данные, вроде количества принятых в Лексингтон, на самом деле подтверждают убеждение Берроуза на протяжении всего «Торчка», что наркозависимость — не нравственный порок или психопатология, требующая карательного лечения, а заболевание, вызванное воздействием среды. Берроуз, проведший две недели в Лексингтоне в январе 1948 года, сам был статистическим показателем в явном неуспехе политически мотивированных и все более драконовских запретительных законов. Полвека спустя, когда Америка отправила за решетку полмиллиона наркозависимых нарушителей — поразительное развитие событий, даже Берроуз не мог такого предсказать, — его категорический отказ увертываться от нравственного, медицинского, юридического и политического ханжества, окружающего тему зависимости от наркотиков, в «Торчке», как это ни печально, значимее, нежели когда бы то ни было еще.
Тем не менее, ошибкой было бы завершать на этой ноте, как ошибкой было бы читать описания Берроузом торговли наркотиками всего лишь как критику капитализма или ответные выпады на байки о «героиновой угрозе». В конце концов, и не только по причинам литературным, роман Берроуза — больше, чем дерзкий образчик трезвого репортажа, и не только он. Его наблюдения клинициста приводят к любопытным прозрениям, к полетам научной фантазии о зависимости, и из его первоначального введения становится ясно, что они указывают на тезис. Здесь, к примеру, он недвусмысленно выразил логику, на которой основаны многие образы романа, подразумевающие, что сам торч — нечто вроде призрачного вампира, кормящегося теми, кто его употребляет: «Не можешь избежать ощущения, что в некотором смысле торч — живой», «торч — паразит» и тому подобное. Прежде, чем развить эту мысль далее, Берроузу пришлось написать «Пидора» — текст незначительнее во множестве очевидных смыслов, и все же в других отношениях важнее для развития автора, — но так Берроуз делает первые шаги к своей теории вируса, которая в первую очередь не давала ему покоя от «Нагого обеда» и далее. Иными словами, «Торчок» — в зародышевой форме роман исследовательский, экспериментальный текст, как и все те, которые Берроуз напишет после него, и последние строки введения, отрезанные им, могли бы стать максимой для всего его творчества. «Я применяю известные факты как исходную точку в попытке достичь тех фактов, что не известны».

Берроуз начал «Торч» в начале 1950 года, и «Эйс Букс» опубликовали его под названием «Торчила» 15 апреля 1953 г, но то, что произошло с его рукописью — как между этими датами, так и после — способно многое рассказать о начале его карьеры, и это значительно меняет установившееся понимание того, как Берроуз начинал писать. Поскольку это завораживающий и сложный эпизод в гораздо более масштабной истории, которую я излагал в других местах[19], здесь я остановлюсь на более непосредственной задаче; а именно, как от сшивания этого сюжета воедино впервые становится видимой истинная история редактуры и издания первого романа Берроуза, вплоть до этого нынешнего издания и включая его.

Историю рукописи Берроуза можно разделить на три части. К концу 1950 года он завершил 150-страничный черновик, отпечатанный ему Элис Джеффриз, женой друга по экспатриатской общине в Мехико. Рукопись, которую тем же декабрем он отправил по почте Люсьену Карру — Гинзберг начал играть роль литературного агента-любителя позднее, — делилась на 29 глав (пронумерованных до номера 30, однако «Главы 8» там загадочно не было), и заканчивалась в той точке, когда Ли впервые встречается со Старым Айком в конторе его юриста. Исследователи Берроуза давно допустили, что эта «первоначальная» рукопись утрачена; на самом деле, если не считать нескольких недостающих страниц, она хранится в Университете Коламбиа. За 1951 и 1952 годы Берроуз пересмотрел в ней довольно много деталей, но саму рукопись как таковую он никогда не заменял. Затем, начиная с марта 1951 года, он написал и вставил несколько коротких детализаций, начал то, что сам называл «мексиканским сегментом», а в апреле решил произвести одно значительное сокращение — убрать «Главу 28», длинное отступление, в котором теории Вильгельма Райха применялись к наркозависимости. Следующая стадия началась в начале 1952 года, когда Берроуз написал и другие короткие вставки, а в марте сделал второе значительное сокращение — убрал «Главу 27», долгое рассуждение об экономике долины Рио-Гранде. «Мысль, — говорил он Гинзбергу, — в том, чтобы урезать все то прямого повествования».
Третья часть истории рукописи — самая значительная и красноречивая, но, поскольку столько фрагментов оказались разбросаны или считались утраченными, до нынешнего времени никакого точного сюжета выстроить было невозможно. Начинается он с апреля 1952 года, когда Гинзберг поставил в известность Э. Э. Уина, что Берроуз начал «Пидора», который, хоть и писался в третьем лице, начинался как продолжение «Торча». К вящей досаде Берроуза, Уин приостановил переговоры, пока не увидит новую рукопись, — с мыслью присоединить ее к концу «Торча»; но когда он в июне увидел то, что Берроуз уже написал к тому времени, от рукописи он отказался (не столько из-за ее гомосексуального содержания, сколько из-за довольно отличающегося качества самого письма). Уин теперь потребовал добавить к «Торчу» еще 40 страниц — и только после этого он согласится на договор. Берроуз был в ярости — Уин уже затребовал от него автобиографический «Пролог», — и он, в свою очередь отказался работать над новым материалом, пока договор не будет подписан, что произошло 5 июля. К сроку 15 августа он исправно завершил и «Пролог» и 38-страничную рукопись («Я не полностью удовлетворен, — говорил он Гинзбергу, — особенно с этим ебаным введением»[20].)

За исключением двухстраничной вставки, сделанной в 1977 году, эта дополнительная рукопись соответствует последней четверти опубликованного романа. Итак, из-за событий, которые там обрисованы, последние восемь страниц этой новой рукописи только могли быть написаны с нуля в июле 1952 года, а вот первые десять могли черпать из «мексиканского сегмента», который Берроуз начал весной 1951-го. Крупную среднюю часть, однако, — более половины всей рукописи — теперь можно определить как легкую переработку материала, взятого из первой половины «Пидора». Точное сравнение новооткрытых рукописей, в свою очередь, отражает, как именно, где и почему Берроуз редактировал одну, чтобы она соответствовала другой; на самом деле, это показывает, как он буквально нарезал машинописные копии, сделанные под копирку, и склеивал эти хрупкие куски воедино. Это разукомплектование материала — что станет сущностной фирменной чертой писательской практики Берроуза — позволяет нам впервые и очень точно увидеть отношение между этими двумя романами, что позволит достичь нового понимания читателям — да и критикам, — кого сбивало с толку внезапное и разительное их отличие друг от друга.
Как только рукопись Берроуза оказалась в «Эйс Букс», к работе приступили редакторы. В декабре 1952 года они приняли решение связать их спина-к-спине с «Агентом по наркотикам» («мысль ужасающая», — кряхтел Берроуз, хотя впоследствии сам признавал, что эти воспоминания «не так плохи, как я ожидал»). Затем, реорганизовав роман в 15 глав, они вырезали многочисленные пассажи, сделали две дюжины купюр (некоторые — мелкие: «ебучие крысятники» стали «никудышными крысятниками»; иные были существеннее) и вставили несколько примечаний редактора. Наконец в феврале 1953-го «Эйс» задержали намеченную по графику публикацию, как только узнали, что Берроуз, путешествовавший тогда по Центральной и Южной Америке, собирается писать о своей экспедиции по поискам наркотика яге. Берроуз отказался обводиться вокруг пальца дважды — «Они опять за старые свои трюки: 2 книги, 1 аванс», — и два месяца спустя книга уже продавалась по всем железнодорожным вокзалам Америки.
Первое издание «Эйс» разошлось тиражом 113 170 экземпляров с апреля по конец 1953 года (96 382 в Соединенных Штатах, 16 578 в Канаде, об остальном нет данных) и принесло 1129,60 долларов, но Берроуз так и не получил положенных роялти и не раз жаловался, что «Эйс» не соблюли условия их договора. У Гинзберга, между тем, имелась и другая жалоба. Встретившись с Уином в октябре, он обошел все киоски и книжные магазины вокруг Таймз-сквер, 42-й улицы и Гренич-Виллидж в поисках «Торчка» и не нашел в продаже ни экземпляра. Поскольку это, как он впоследствии возмущался Уину, самые горячие места для торча, а следовательно и для книги под названием «Торчила», возникает интересный вопрос, откуда взялась эта сотня тысяч читателей романа Берроуза, кто они и что они в нем поняли.
Если не считать британской перепечатки «Диджит Букс» в 1957 году, «Торчок» отдельно не публиковался — не говоря уже о том, чтобы на обложке значилась собственная фамилия Берроуза, — до издания «Эйс» 1964 года, которое они перепечатали в 1970 и 1973 годах, а другие издания появлялись в «Олимпии Пресс» (1966, переиздания в 1969 и 1972 гг.) и «Брюсе-энд-Уотсоне» (1973). Роман переводился на иностранные языки от голландского до японского, включая итальянское издание (под названием «La scimmia sulla schiena»[21]), куда вошла статья о лечении апоморфином, которую Берроуз просил воспроизвести в издании «Эйс» 1964 года («статья придаст достоинства и смысла публикации»[22]), но тщетно. В середине 1970-х Берроуз через своего агента Питера Мэтсона и адвоката Юджина Уиника наконец возбудил дело против «Эйс Букс» за нарушение договора, изложил сокрушительные доводы и обеспечил себе возвращение прав. Это вымостило путь для нового издания «Пенгуина» в 1977 году и множества изменений, поправок и восстановлений материала, проделанных Джеймзом Грауэрхольцем и авторизованных Берроузом.

Различия между «Торчком» и первым изданием «Торчилы» обширны, но изложены могут быть вкратце: изменилось название (и отпал подзаголовок); сокращено посвящение («Для А. Л. М.» — загадочная отсылка к Адальберту Льюису Маркеру, действительному прототипу Аллертона, предмету страсти Ли в «Пидоре»); «От издателя» Карла Соломона заменено новым предисловием Аллена Гинзберга; деление «Эйс» на главы заменены непрерывным текстом, разделенным только отбивками; реорганизована разбивка на абзацы; купюры отменены и восстановлена дюжина или около того первоначальных имен; убраны примечания редактора; глоссарий перенесен за текст повествования; исправлено некоторое количество ошибок; сделано несколько новых ошибок (некоторые — из-за ошибок в переиздании «Эйс» 1973 года, которым пользовались как основой для издания «Пенгуина»); и наконец вставлены различные неиспользованные части первоначальной рукописи Берроуза, включая длинный сегмент о долине Рио-Гранде. В общем и целом, было сделано 250 сокращений, исправлений и дополнений, а в самом повествовании чистым результатом превращения «Торчилы» в «Торчка» стало то, что текст набрал 3850 слов, потерял меньше ста и в иных смыслах понеуловимее выглядел и читался теперь как совершенно иной роман.
«Торчок» (1977) оказался совершенно без купюр но не «полон» — в смысле восстановления единой заслуживающей доверия рукописи, — поскольку, говоря строго, такого предмета никогда и не существовало. Использование рукописей — всегда вопрос деликатных решений (можно выработать принципы, но применять их нужно гибко) и случайных факторов (в отличие от головоломки, нипочем не скажешь, что в дальнейшем не обнаружатся какие-то еще недостающие детали), а заодно и трактовки (открытие новых улик не всегда снимает двусмысленности). Помимо внесения более сотни мелких исправлений, нынешнее издание добавляет к «Торчку» примерно такое же количество нового материала (около четырех тысяч слов), какое «Торчок» добавил к «Торчиле», но способ, каким это сделано, — по необходимости иной.
Настоящее издание «Торчка» пользуется преимуществом обнаружения важных новых рукописей и лучшего понимания старых: средней половины рукописи от июля 1952 года, целой новой главы о Вильгельме Райхе, первоначального вступления Берроуза и черновика глоссария, рукописей «Пидора», — все эти и другие фрагменты были в 1977 году недоступны или считались утраченными. С другой стороны, уже невозможна санкция самого Берроуза. Это одна из причин, по которым я вдался во всем эти подробности, — сделать процесс перемены между изданиями как можно более зримым, и почему там, где авторитетный источник неточен или сомнительно воздействие замены, я вмешивался осторожно. Несмотря на громадный интерес почти всего этого, почти три четверти нового материала в текст не внесены. Больше пятисот слов из рукописей «Торчка» и «Пидора» приводятся в примечаниях, а основная масса его, начиная с самого важного материала, помещена в короткий сегмент приложений.
Приложение 1: давно утраченная «Глава 28»[23], настолько значительна, что подмывает считать, будто ее следовало восстановить в самом тексте «Торчка». Она определенно красноречивее сегмента о Долине, который ее непосредственно предварял в рукописи, и который Берроуз тоже решил убрать. Но это не просто вопрос о презрении к былой недвусмысленно выраженной воле автора. («Райх будет вычеркнут со всеми потрохами», — говорил он Гинзбергу в мае 1951 года; «У меня нет ощущения, что части о Райхе и философским сегментам здесь место, поскольку они загромождают повествование», — повторял он в апреле 1952-го.) Также это вопрос того воздействия, какое оказал бы на все остальное, его окружающее, этот материал, будь он восстановлен.

Хотя повествование от него подвешивается, а проза здесь до странности ходульна — в ней недостает обманчивой беглости и ритма, как в других местах, — истинной причиной того, что Берроуз хотел вырезать эту часть, наверняка в том, что она выставляла весь остальной роман в совершенно ином свете. Берроуз вдруг начинает говорить собственным голосом, словно бы в облегчении от того, что сбежал от ограничений голоса рассказчика, и личность, возникающая от этого, — размышляющий философ, теоретик зависимости. Невозможно вообразить, чтобы Уильям Ли читал Райхову «Биопатию рака» (как это делал сам Берроуз в 1949 году) или строил себе оргонный аккумулятор (как он это делал в том ноябре), но воздействие этого сегмента в том, чтобы привлечь внимание к присутствию подобного материала, разбросанного по всему роману, — иначе его вполне легко было бы проглядеть. Кроме того, сегмент этот выявляет и нечто о самом Берроузе. Райх некогда был одним из ведущих мыслителей-психоаналитиков Европы, но в послевоенной Америке к нему стали относиться как к ученому чудаку и медицинскому шарлатану. Некоторые рассуждения Берроуза о зависимости оказались чрезвычайно провидческими, буквально пророческими, однако прочие разоблачают его как любителя, вещающего со своего ящика из-под мыла, полоумного эксцентрика; говоря об «оргонах», Берроуз признает здесь, что его могут принять «за психа». Поэтому причин, по которым Райха вырезали «со всеми потрохами», здесь несколько.
Первоначальное вступление Берроуза[24] имеет много общего с «Главой 28», и не случайно, что он решил пересмотреть его в апреле 1952 года, тогда же, когда заново подтвердил, что Райха нужно вырезать. Берроуз признавал, что после постоянных редактур роман его изменился, и, пусть несколько фрагментов «Главы 28» сохранились в новом автобиографическом «Прологе», который его попросили написать, ничего от его первоначального вступления не выжило. Вновь это крайне показательный текст — в нем рассуждения об эндокринном балансе наркозависимых, пропаганда ценности антигистаминных методов лечения (чудо-средство, явный предшественник апоморфина для Берроуза) и совершенно явная решимость не останавливаться на дезинформации господствующих мифов.

Письмо Берроуза Э. Э. Уину[25], написанное когда-то в 1959 году, но, вероятно, так и не отправленное, помещено сюда по двум причинам. Во-первых, оно предоставляет ордер на исправление нескольких неавторизованных изменений, внесенный издательством «Эйс Букс» в роман Берроуза, — изменений, которые сами по себе даются как показательные примеры, лишь «наиболее возмутительные искажения» его рукописи. Во-вторых, оно показывает внимание Берроуза к деталям, касательно не только точного употребления речевых оборотов, но и романа в целом: «Я год работал над этой рукописью. Каждое слово я проверил по многу раз». Это может читаться как корректива для тех, кто допускает, будто Берроуз писал «левой пяткой». Но если точнее, это дает понять, что в то время как для «Нагого обеда» — впервые опубликованного в 1959 году — и ранних текстов-нарезок он действительно учитывал случайности и пренебрегал тем, что другие авторы сочли бы ошибками, это не применимо к его первому роману.

Приложение 4: «Оценка» Гинзберга от апреля 1952 года[26] не менее интересна обилием фактических ошибок о жизни Берроуза. На самом деле, контраст, который она составляет с «Прологом» Берроуза, который «Эйс» все-таки опубликовал, интригует, особенно если учитывать, что, как о том предполагают внутренние улики, Берроуз собственный автобиографический набросок писал на основании черновика Гинзберга. Это истинно для множества местных деталей: как и Гинзберг, Берроуз Жида и Бодлера в числе читаемых авторов упоминал, а вот «Опий» Кокто (по причинам, высказанным мною выше) нет, равно как и «Виденье» У. Б. Йейтса (философский труд, слишком уж заумный и эксцентричный); Берроуз оставит инцидент с отрезанием пальца, а выстрел в Джоан — нет; и сочинение его первой зрелой литературной попытки «В тени предвечерней» (что Гинзберг описывает как «20-страничную пьеску») тоже не упомянуто, как и любые намеки на литературный фон «Торчка». В равной же степени этот очерк интересен тем, что показывает мгновенное понимание Гинзбергом того, что Берроуз написал «важный документ»; «архив подполья». С другой стороны, он показывает и до чего Гинзберга связывал — или он чувствовал, что его должен связывать, — язык нравственного суждения (когда упоминал «подземные пороки», имея в виду гомосексуальность), характеризовавший начал 1950-х годов.

Стоит отметить и еще один последний пункт. Это лишь намекает на те усилия, какие Гинзберг прилагал к пропаганде романа Берроуза в то время, когда делать это желал мало кто. Планируя, чтобы он появился под произведениями Керуака и Джона Клеллона Хоумза (оба уже были признаны как фигуры бит-поколения), Гинзберг даже написал к выходу книги колонку светской хроники, предназначенную для Дейвида Демпси в «Нью-Йорк Таймз» — однако Керуак сердито отказался предоставлять для нее свою фамилию (либо из страха оказаться связанными с наркотиками по ассоциации, либо из своего периодического литературного соперничества с Хоумзом). Неустанную поддержку «Торчка» Гинзбергом невозможно переоценить.
Последние три приложения воспроизведены здесь для того, чтобы завершить отчет о публикации книги, поскольку каждый текст печатался как вводный к трем основным предыдущим изданиям. Первый из двух текстов Карла Соломона, анонимное «От издателя», предварявшее первое издание «Торчилы», показательнее другого и представляет явный исторический интерес. Предисловие Гинзберга к «Пенгуиновскому» изданию 1977 года аккуратно описывает участие Соломона в издании «Эйса» — всего лишь часть содержащегося в нем весьма познавательного и до сих пор сохраняющего ценность изложения событий. Отчет этот, однако, не вполне надежен. Гинзберг дает понять, к примеру, что сегмент о Долине Рио-Гранде был вычеркнут издательством «Эйс», в то время как свидетельства показывают, что его вырезал сам Берроуз. Что важнее, его заявлению о том, что Берроуз писал «Торчка», по сути, для Гинзберга, посылая ему главы в их междугородней переписке, противоречат все улики (уточнение, имеющее далеко заходящие последствия в более масштабной истории, которую я излагал). Иной вариант того, как Берроуз начал роман, приводимый обоими его биографами, заключается в том, что, переехав в Мехико в январе 1950 года, его старейший друг Келлз Элвинз попросту подбил Берроуза на то, чтобы тот записывал в виде дневника то, что уже пережил как наркозависимый, и вот именно это, хоть непоследовательно и несуразно, тот, вероятно, и начал делать.
Но неверно было бы завершать это введение в «Торчка» придирками к точности Гинзберга как историка написания этого романа. Именно он при этом присутствовал, именно тогда, когда это имело значение, он добивался того, чтобы роман Берроуза в первую очередь напечатали, — а кроме этого, кто поистине может утверждать: «Вот факты»? В этом и состоит особенный интерес «Торчка»: роман начался на том рубеже, когда Берроуз, казалось, верил, будто может это сказать, а закончился в то время, когда он уже знал, что не может. Если Берроуз и никогда не снимал покрова тайны со своего творчества, возможно, не происходило это не только потому, что человека, которому есть что прятать (а ему определенно было что), неполные или неточные изложения событий вполне устраивают, но и потому, что он сомневался в ценности заявок на истинное знание и с подозрением относился к их силе. Даже при всем этом сам роман указывает на необъяснимое, на то, что как и личность самого торчка, «избегает точной табуляции» и потому остается неотразимо неуловимым, маня нас дальше, но вечно ускользая. «Нет ни ключа, ни секрета у кого-то другого, какой он может вам передать»… Берроуз оставляет нас с парадоксальным ключом, с извращенным секретом, быть может — исповедью, но уж совершенно точно — предупреждением.