ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В БЛЮР.
Окно в возможное сейчас.

Жило-было вирусное видео.
С тех пор его маркировали флажком и удалили.
Давайте опишу.
Натурная съемка. День. Фестивальный концерт, перерыв между отделениями. Сотни людей в режиме ожидания. Все глаза до единого прикованы к телефонам. Никто не разговаривает; никто не смеется; никто не осознает ничего в реале — даже того факта, что их снимают.
Возникает титр.
Что мы с собой сделали?
Дэвид Скотт Хей запускает торпеду прямо в этот знак вопроса.
— Экзистенциальный:
исследующий человеческое существование
в субъективных понятиях 
мышления, чувствования, делания.
Как у футуриста у Хэя имеется ви́дение. Как у популиста — история для рассказа. Как у сатирика — яд. А как у романиста у него есть слова — поистине единственное, что отличает нас от крыс Уинстона Смита.

#СВОБОДА_ЭТО_РАБСТВО[1]

Карл не мог разглядеть санатория из-за фальшивого фасада с зеленой лепниной, который венчала причудливая неоновая вывеска, мертвая и зловещая на фоне неба, в ожидании темноты. Санаторий, по всей видимости, построили на огромном известняковом мысе, о который волнами разбивались приливы цветущих деревьев и щупальцев лоз. В воздухе висел тяжелый запах цНо Хей приносит на вечеринку не просто мир будущего. Он несет нам кое-что экспериментальное, где явно действен эксперимент, облеченный в такой стиль, каким гордился бы Чак Паланик.
Возьмите компанию модераторов социальных сетей, отягощенных травмой. Засуньте их всех в одну контору. Пообещайте медицинскую страховку и таинственный бонус через 90 дней. И да начнется гниль. Здесь-то и рождается вся история. Вскоре после начала вводится любовная линия, затем срыв, прорыв и целое море непростых выборов.
Как в своих собственных сочинениях намекал Филип К. Дик, этот роман — не научная фантастика, а трактат о том, что станет с нами, если мы, подпитываемые самореализацией, технологиями, инволюцией, ленью и прочным историческим прецедентом, будем продолжать так же, как сейчас. Хаксли, Этвуд, Бёрджесс, Батлер, Оруэлл — все они занимались тем же самым: показывали нам ПОТОМ, размышляя о СЕЙЧАС. Поучительные предостережения, разумеется, но к тому же — макулатурное чтиво, фаршированное человечностью.
В значительной степени как и сама модерация социальных сетей, искусственный интеллект способен на что-то лишь от сих до сих. В конечном счете акт нравственного суждения — область исключительно человеческая. Эти великие произведения открывают нам глаза на культурные тупики, на наши извращения и отвращения (как когда мы отвращаем взор свой, как когда нам не хочется смотреть. Противьтесь! Смотрите тем бесам прямо в их бесовски-красные глазницы).
Так это, значит, спекулятивная литература?
Нет. Не вполне.
Любовный ли это роман?
Некоторым образом. В нем есть два человека, соединяющиеся друг с дружкой, и да — в конце нам их судьба небезразлична так же, как им самим — судьба друг дружки.
Но вообще-то это скорее ужастик — таким бы гордились бесы, — однако ему недостает обычных вех.
Американцам не нравится, если им напоминают
о том, что еще возможны дерзкие поступки.
Не повредит, если читатель уловит отсылки. История эта выстроена из обломков всего того, что мы знали и переживали. Хей роняет упоминания о лентах к пишущим машинкам вместе с модными хай-тековыми словцами — всего в дюймах друг от друга на странице. 11 сентября и ноябрь 2020 года сосуществуют на одной ровной плоскости. В эту историю нельзя войти снаружи; входить в нее нужно изнутри. Знать эту штуку. Помнить, как произошло вон то. Связывать одно с другим.
И может оказаться трудно определить, что сам Хей думает по ЛЮБОМУ из этих поводов: поскольку все — от непритязательнейшего секса до оценки «Гражданина Кейна» — вбрасывается, как ручные гранаты с выдернутыми чеками. Для Хэя негласное одобрение или полное проклятие — линия тонкая.
Детское кино, садоводство и #БДСМ.
Первый всплеск Хея — «Фонтан»[2], роман поразительной глубины и сложности, от которого в то же самое время невозможно было, к черту, оторваться. Теперь писатель вернулся со вторым своим романом ЕЩЕ БОЛЬШЕЙ глубины и ЕЩЕ БОЛЬШЕЙ сложности — и таким, что ПО-ПРЕЖНЕМУ! КАК-ТО! способен развлекать.

На первых страницах вы, может, решите, будто «[НБДР]»[3] — просто печенька с предсказанием, подкрепленная какой-нибудь чертовой степенью по изящным искусствам или чем-то накарябанным каким-нибудь писакой, который отхлебнул из печально известного фонтана в «Фонтане»…

…а потом начальство прыгает с крыши конторы и ты такой: постойте — это все К ЧЕМУ-ТО ВЕДЕТ??? Да уж наверное! Пристегивайтесь покрепче.
Можете взвесить выборы, предлагаемые Хэем, например:
Хочу ли я, чтобы персонажей звали их сетевыми погонялами?
@Di©kⱯр6. @Аr4a. @|<yk0/\|(a.
Тут вы киваете. Бля, ну еще б не хотеть.
Как только обнаруживаете, что стиль угоняет тему, вы делаетесь ПРИВЕРЖЕНЫ ему! И на следующей странице — снова. И на следующей. Всё ради уникального результата. Так поступают великие писатели: вносят вас в свой мир, а не делают вам удобнее в чьем-то чужом.
И то же самое можно сказать о социальных сетях — о нашем Веке Информации, встык следом за веком промышленности (и таком же закопченном). Социальные Сети Привержены. С большой буквы П. Неостановимы. Растут целенаправленно и действенно. Хотите вы этого или нет.
Возможно, прошлые поколения верили в то же самое насчет газет. Например, взгляните на один популярный мем: фотография 1920-х годов — мужчины, набившиеся в пригородный поезд, черепа вросли в мятые газетные листы; винтажное эхо моего вирусного хита с публикой на концерте.
Во дни Гутенберга существовали зазоры дольше того 70-секундного буфера, который @Di©kⱯр6 отсчитывает, решая отключить ему или нет потоковое вещание (один из множества напряженных коронных номеров романа). Пора просеивать… Пора цензурировать… Нужен миг, чтобы взять в толк… Нет. Не сегодня. Теперь весь этот подсаживающий на себя мусор просто вливается в нас — и к чертям контекст и душевное здоровье.
Так что нам пытается сказать эта книга?
То, что мы переживаем при посредстве экрана, — психоз да и только.
Фармацевтический дерн.
Орлы смерть-металла[4].
Страна Вечного Лета.
Как через своих персонажей говорит Дэвид Скотт Хей:
Это СЕЙЧАС.

1.
Рукотворный предмет (прибор, механизм, конструкция, установка, аппарат, машина) со сложным внутренним строением, созданный для выполнения определенных задач, обычно в области техники.

2.
Соотношение частей, их расположение, описание внутреннего строения предмета, его частей и их взаимосвязей; установленный порядок, строй.

— «Оксфордские языки»

«Я одинок и несчастен; ни один человек не сблизится со мной; но существо такое же безобразное, как я сам, не отвергнет меня».

— Мэри Уоллстоункрафт Шелли. «Франкенштейн, или Современный Прометей»[5]

Помогон.

Секс в лактории, первый же день подготовки. Люди знали. Мы не шифровались, не тихарились. Но эйчары никак не отреагировали; своей очереди кормить грудью никто не ждал.
К тому же не худшая из тех, о ком в тот день услышат или кого увидят другие практиканты в «Ори».
Мы не обменивались половыми историями. Нам не было безопасно. В том смысле, в каком думаете вы. Встретились взглядами на перерыве, остальные на кухне ковырялись в элитных органических перекусах. Может, она заметила, как я дрожу, и протянула руку, и мы оттащили друг дружку прочь от праздной болтовни, пока другие практиканты проверяли свои устройства, мусолили большими пальцами свои пагубные привычки.
Без слов она увлекла меня за собой в лакторий — закуток, предназначенный для кормления грудью. Раньше я его не замечал. Дверь и ручка на этой двери сливались со стенкой напротив комнаты отдыха, чтобы не оскорблять противников грудного вскармливания. Мы срывали с себя одежду, драли рубашки и блузки, уничтожая их в такие же лохмотья, как у жертв бомбардировок, которых только что видели на громадном экране.
Объятье наше стиснулось туго, как у тандема парашютистов.
Кончили мы вместе, не сознавая оргазм другого. Мы лишь знали, что содрогаемся друг у дружки в объятьях.
Переводя дух, я опустил взгляд и увидел, как она вешает именную бирку.

@Ar4a

Мы опоздали выйти к остальным практикантам, тыря из чулана с одеждой брендированные худи прикрыть нашу натертую плоть. Поскольку все взгляды были прикованы к огромному экрану, нас удостоили словесного предупреждения не строже цок-цок языком.
@Ar4a еще не вступила в ведьмин шабаш.
Это случилось позже.
Перед тем, как обучилась кровавому ведовству.

Встретились мы в компании «Орифламма». Мы были модераторами социальных сетей. Видео-департамент.
Новобранцы в войне с дикарством.

Для того, чтобы работать на фас, СНИ[6] просто бронированы. Куда без них. Даже супругам разглашать ничего нельзя. Сотрудники фаса зарабатывают по четверти миллиона в год. Это не включая льгот. Мы зарабатываем 10 процентов от этого.
Юридически на фас мы не работаем. Мы здесь в «Орифламме» субподрядчики. Однако помимо медстраховки нас заманили особым бонусом. Если переживем 90-дневный испытательный срок. 
Никто не знает, что это за бонус, хотя втайне все мы надеемся, что работа эта станет мостиком к фасу. Минимальная зэ-пэ, позволяющая откладывать по-настоящему. Надбавки, превышающие темп инфляции. Соответствующий план пенсионного накопления. Программа медобслуживания без убойных отчислений. Опционная программа. Участие в прибылях. 
Всем хочется поймать единорога нашего поколения: выход на пенсию.
Но сперва нужно продержаться 90 дней.

Жемчужина образуется от раздражителя. Что красивого образуется от ресентимента?
Не знаю.
Но некоторых устриц разводят, чтоб их съели. Заглотили целиком. Другим скармливают песчинку. Чтоб можно было изъять их сокровище.

СНИ не применимы, если спишь с коллегой, говоришь ты. Болтать можем сколько влезет.
Уверен, нам нотацию прочтут на эту тему, говорю я. Не о болтовне — о спанье.
Вместо этого сообщается, что нам положена скидка на психотерапевта, одобренного компанией. Есть учетная перфокарта и прочее. Девять срывов — и получаешь свой «прозак» за так, шутим мы.

На крупном дисплее СВР[7] наверху, который наша тренерша называет Мать/Экраном, играет очередной ее проверочный ролик. Неисправный пояс шахида детонирует рядом с «БМВ». Отыщите все фрагменты, говорит накофеиненная и профессионально бойкая тренерша. Игра «Найди предмет», пока не отчитаемся за террориста Уолдо — всего целиком — и не опознаем его. Кровь норм. Плоть не норм. Если не пикселизировано. Что вы видите? — спрашивает тренерша, применяя лазерную указку. Как будто она снайперка в повышенной боеготовности к передвижениям немертвых.
С натренированным взглядом на мою именную бирку: @Di©kⱯр6, — вызывает меня… Что вы видите? Тут? Тут? Тут? А тут?
В животе у меня бурлит, а рот наполняется желчью. Даже отвечая хладнокровно и вдохновенно. Рука. Мозги. Боковое зеркальце. Внутренности. Заднее крыло. Сандалия. Бампер. Палец ноги.
Верно!
Молодец, @Di©kⱯр6. Хорошо потрудились, команда!

Мужчина в Японии, в ужасе от токсинов, переносимых по воздуху, герметизировал свою квартиру. Пластиковая защитная пленка. Монтажная лента. Прозрачные шторы, скрепленные орудием похитителя.
Умер он через несколько недель. Потребился весь кислород.
Он забыл, что был частью экосистемы, говоришь ты. Надо было себе какие-нибудь комнатные растения завести.
Ничто не функционирует само по себе, говорю я.

В лактории ты отсасываешь у меня так, словно стараешься вывести из меня весь яд. Глотаешь ради меня.
В лактории я беру тебя сзади с такой свирепостью, что ты принимаешься исповедоваться в чужих грехах, начиная с собственного отца.
Папуля ох папуля, говоришь ты.
Прости прости, говорю я.
В лактории нам обоим нужно выместить это из себя.

День 1 заканчивается. Забираем свои устройства из ячеек Фарадея. Я спрашиваю: хочешь посмотреть со мной кино?
Ты заливаешься румянцем, как раньше бывало у подростков.
Потому что это история любви.

Девяносто три минуты спустя у меня состязание на гудках с белым грузовым фургоном, запарковавшимся в пожарном проезде возле кинотеатра. Водителя я так и не разглядел. Через два часа на экране взрыв. Части тела в объектив не попадают, чтобы обеспечить рейтинг 13+.
Но звуковое оформление действенно. Объемный звук КТХ[8]. Назван в честь фильма, где запрещен секс, а наркотики, изменяющие сознание, обязательны. Обязательны, чтобы гражданские могли выполнять эмоционально-затратные задачи. Главный герой бунтует. Басовая нота проверки звуковой системы отдается у меня по всему телу.
Ты сжимаешь мне руку. Это просто понарошку, говоришь ты. На экране происходит еще один взрыв, и мы сбегаем в запасной выход. Звучит тревога.
Стоим на резком холодном ветру, стараясь отдышаться. Охранник, положив руку на рукоять пистолета, спрашивает: Что не так?
Не помню, чем кино заканчивается, говорю я. Что стало с бунтарем?
Вы на веществах, говорит он. Белый грузовой фургон уехал.
Я перевожу дух и вру.

В машине ты садишься на меня верхом. Я веду, а ты об меня трешься. Джинса о джинсу, от трения раздражается плоть. Паркуюсь, и рты наши свирепо смыкаются. Скалывается зуб, языки боксируют, чтобы одержать верх. Проверяется сила, толкается, тянется, кусается. Каплет кровь. Зимняя ночь внутри машины превращает наше дыхание в лед. Мы не знаем, на сколько потерялись. Ты покидаешь меня, чмокнув в щеку. От тебя пахнет аммиачной селитрой.

Стрелка спидометра может касаться середины 100-х. Дотуда я ее уже доводил, стрелка дрожала быстрее, чем мое сердце. Это прогон смерти по ЛШД. Я делаю это дважды в год. Разок весной и разок осенью. Лейк-Шор-драйв — извилистая дорога вдоль озера в Чикаго. Тянется она почти шестнадцать миль. У нее изгибы и отличный вид на озеро и пляжи с одной стороны, а с другой — на гавани и небоскребы.
Каждые несколько дней в летние месяцы между 2 часами ночи и 4 часами утра какой-нибудь мотоциклист непременно размажется по трем полосам движения и намотает позвоночник на дерево. Или постукает головой три, четыре, восемь раз по белой полосе, словно пустив по ней, как по воде, блинчик. Благодаря шлему гроб не закрывают, а мозги остаются внутри — славная кашица-студень. Средняя мотоциклетная скорость по ЛШД в то время — 99 миль в час. Предел скорости — 40.
У меня зимний прогон. Костяшки пальцев белеют при 15.

Патентованная смесь ИИ и неравнодушных пользователей загоняет сомнительные видео на наши рабочие станции для окончательного отчуждения этих клипов человеческим взором. Существуют методички по удалению видео. Меняются они чуть ли не каждый день. Нам они даются при кратком инструктаже за десять минут до. Наша бойкая тренерша читает распечатку, вынуждая нас все запомнить. Инструктаж заканчивает словами: Давайте-ка там поосторожней.

Запись с камеры наблюдения. Студент колледжа застрелен на тротуаре в голову другим студентом. На обоих худи, джинсы и бейсболки. Будто один близнец пристреливает другого. Кажется, я МАРКИРОВАЛ видео флажком за недостаток пикселизации. Съемка была черно-белая. Просто вспышка — и мясная марионетка рухнула. Нити оборваны пулей. Как в трюке меткого стрелка со Старого Запада. Йии-хо, никому я не говорю.
Дома перед зеркалом соображаю, что на мне точно такая же повседневная униформа. Я б мог быть стрелком или его жертвой.

Хочу сжечь свою одежду, говорю я тебе. Всю. Вместо этого мы идем в секонд-хэнд.

@Тощи_Лени говорит: Славный комбез, — оправляя на себе шелковую блузу. Модельно-нашампуненные волосы спадают ему на плечи.
В конторе мы держим их в шкафчике, комбезы эти. Вторая кожа, чтоб мысленные ассоциации навсегда не замарали нам хорошие концертные футболки.
@Тощи_Лени левачит, приторговывая на работе наркотой. Фармакопея черного рынка в его карандашном пенале. Женская одежда недешева.

Буддисты говорят, причина всего страдания — страстное желание.
Всем такого хочется. Мне тоже.

Комбезы препятствуют нашему сексу, несмотря на молнии в промежности. Но тискаться не мешают. Наши трясущиеся руки. Не предназначены они для перепихона по-быстрому, говоришь ты, трахая мне ногу в комнате отдыха.
Восполнить себе кофе входит стоическая менеджерица и говорит: Хорошо поработали нынче утром. Раньше я с ней сталкивался всего раз, на последнем собеседовании. Тогда она тоже в глаза не смотрела. Вижу, как она что-то подливает себе в кофе, но не вижу, что именно. Лицо у тебя краснеет, ты меня благодаришь, а я кусаю тебя в шею так, что остаются следы зубов.
Мы застегиваем молнии комбезов. Воображаю, что мы астронавты, которых сейчас кубарем закинут в космос.

Учебное видео показывает фас. Глаза дергаются, он читает свой сценарий с телесуфлера или шпаргалок на карточках. Возможно, с устройства, которое держит стажер.
Вы первый рубеж обороны, говорит он. Тонкая цифровая черта. Ценимая работа по улучшению мира. Тех, кто выказывает преданность, вознаградят.
Не могу определить, подмигивает он или улыбается — или же это микроподергивания сходятся в одной точке.
Когда видео уходит в затемнение, мы аплодируем. У нас на такое выработан рефлекс. Я бросаю на тебя взгляд, когда на экране еще не успевает погаснуть небесно-голубой текст.

ВПУСТИТЕ МИР

87 дней и это не предел…