Ваш издатель называет вас «русскоязычным Уэлшем». Это комплимент для вас? Уэлш свой дебютный роман выпустил в 1993-м. Чем ваши 90-е отличаются?
Сравнение с Уэлшем, конечно — почетно. Хотя мне кажется, что сейчас это скорее стилистический ориентир. Когда я впервые прочитал Уэлша после просмотра Trainspoting, я подумал: кино гораздо интереснее, книга вообще ни о чём. Как из такой книги можно было снять такой фильм? Хотя, если разобраться, в фильме не было почти ничего такого, чего не было бы в книге. Просто кино меня тогда зацепило гораздо сильнее. Но сама история была мне очень близка. Она пересекалась с моей жизнью и жизнью моих друзей. Мы были очень похожи на этих героев. Такие же неудачники, которые совершенно не понимают, что происходит вокруг и как вообще во всём этом жить. Поколение после перестройки, которое вдруг оказалось никому не нужным.
Я очень хорошо помню это ощущение полной неопределенности. Маленький провинциальный город, работы нет, будущего нет, и в какой-то момент кажется, что жизнь уже закончилась, хотя она толком ещё и не началась. В Британии начала девяностых тоже было не особенно весело. Кризис, безработица, отсутствие перспектив. Конечно, обстоятельства у нас были разные, но ощущение, мне кажется, очень похожее. Молодёжь без будущего. Только у них Эдинбург, а у нас Брянск. У них была Британия со своими проблемами, у нас — страна, которая буквально развалилась на глазах. Но чувство, что ты оказался не в том месте, не в то время и никому особенно не нужен, по-моему, было очень похожим.
Я вот нашел вторую ассоциацию. Когда меня просят описать книгу, сравнение с Уэлшем первое что приходит в голову. Второе это — «Оранжевая серия». И вопросы сразу отпадают. Всё что выходило в «оранжевой серии» в момент своего появления была для меня настоящим открытием. Я читал практически всё. И постоянно ловил себя на мысли: блин, да это же про меня! Это я и мои друзья. Я буквально чувствовал себя внутри этих книг. Альтернативная проза тогда казалась чем-то совершенно новым. Таким ответом классической, прилизанной, стерильной литературе, где люди вроде бы живут, страдают, любят, ненавидят, но разговаривают так, как в жизни никто не говорит.
— Тимофей, вы просто осёл! Идите вы сами знаете куда!
— И куда же вы хотите меня послать?
— К едрене матери!
Вот мы с Уэлшем считаем, что посылать нужно в правильном направлении. И дело тут совершенно не в желании эпатировать читателя. Просто люди так разговаривают. Это жизнь. Когда я пришёл работать на железную дорогу, я почти не матерился. Через пять лет мат стал частью моей повседневной речи. И я совершенно этого не стыжусь. Язык вообще штука пластичная, он меняется в зависимости от того, где ты живёшь, с кем общаешься и что с тобой происходит. Я однажды выпивал в поезде с профессором этнографии. Так вот, какие он выдавал трехэтажные конструкции — это надо было слышать. Сказка, а не словообороты. И ведь человек образованный, интеллигентный. Просто у него в распоряжении был весь русский язык, а не только та его часть, которую принято считать приличной.
Так что если возвращаться к сравнению с Уэлшем, то, наверное, главное сходство для меня не в мате, наркотиках или каких-то маргинальных персонажах. А в попытке рассказать о людях, которых обычно никто особенно не замечает, на их собственном языке. Без попытки сделать их лучше, умнее или благороднее, чем они были на самом деле.