«Начиная с “Голубой чашки”, у Гайдара появился новый голос и новое литературное уменье. Он как-то более лирически понял жизнь», – отметил Шкловский в рецензии на «Чука и Гека» (Шкловский 1939: 37). Действительно, в этих двух рассказах лирическое начало преобладает, а военная тревожная тема возникает лишь на периферии. Однако в написанной между «Голубой чашкой» и «Чуком и Геком» «Судьбе барабанщика» на первый план выдвинута тревожная военная тема[1], а лирическое понимание жизни оказалось востребовано автором лишь в нескольких эпизодах[2]. Доминирует военная тема в пьесе и большинстве рассказов Гайдара 1939–1940 годов («Прохожий», «Дым в лесу», «Маруся», «Василий Крюков», «Советская площадь», «Патроны», «Поход»).

Можно предположить, что, работая над повестью «Тимур и его команда», Гайдар стремился наконец-то достичь идеального баланса между лирическим и патетическим, уютно дачным и тревожно военным, комическим и героическим. 
Чуть иначе формулируя, в «Тимуре» он попытался одновременно и сбалансированно решить две идеологические задачи: дать читателю в полной мере ощутить беззаботную радость жизни в советской стране и вместе с тем вселить в него тревогу за безопасность этой жизни и готовность биться с врагами за ее достижения. Если в «Голубой чашке» СССР был надежно защищен от внешних врагов никогда не теряющей бдительности Красной армией, а в «Чуке и Геке» на страже рубежей Советского Союза непоколебимо стоял «могучий железный бронепоезд», читатель «Тимура и его команды» должен был готовиться занять свое место в этом бронепоезде сам. Взрослый читатель – уже сегодня или завтра. Юный читатель – послезавтра.  

В финале повести Женя просит отца, полковника Александрова: 

– <…> Папа, возьми нас с собой на вокзал, мы тебя проводим до поезда!
– Нет, Женя, нельзя. Мне там будет некогда.
– Почему? Папа, ведь у тебя билет уже есть?
– Есть.
– В мягком?
– В мягком.
– Ох, как и я хотела бы с тобой поехать далеко-далеко в мягком!.. (Гайдар 1940м: 4).

Женя мечтает отправиться с отцом в такое же уютное путешествие, которое когда-то совершили Чук, Гек и их мать, ехавшие по стране «далеко-далеко в мягком» вагоне[3]. Но уже в следующем эпизоде «Тимура и его команды» выясняется, что отец отправится на фронт отнюдь не в «мягком», а напротив – в «твердом», железном: «На линии стоит бронепоезд. Приоткрылось железное окно, мелькнуло и скрылось озаренное пламенем лицо машиниста. На платформе в кожаном пальто стоит отец Жени» (там же). 
И все же Гайдар не забывает сообщить читателю, что перед тем, как сесть в бронепоезд, полковник с умиленной улыбкой вспоминает обмен репликами с младшей дочкой:

Он берется за влажные поручни. Перед ним открывается тяжелая дверь. И, поставив ногу на ступеньку, улыбнувшись, он сам себя спрашивает:
– В мягком?
– Да! В мягком...
Тяжелая стальная дверь с грохотом захлопывается за ним (там же)

Таким образом, это уютное и немножко смешное «в мягком» никуда не исчезает из повести, а лишь оттеняется суровым и аскетическим – «тяжелая стальная дверь».
Гармонического соотношения между «мягким» и «стальным» Гайдар и добивался в повести «Тимур и его команда».
Писал он ее в два подхода. Сперва замысел был реализован в форме киносценария, к работе над которым Гайдар приступил в первых числах декабря 1939 года. Именно с киносценарием «Тимур и его команда», опубликованным в седьмом, июльском и восьмом, августовском номерах «Пионера» за 1940 год первоначально познакомились читатели. К этому времени автор уже вовсю переделывал сценарий в повесть – за переработку он принялся 14 июня. 27 августа повесть была закончена, а первый фрагмент из нее появился в «Пионерской правде» уже 5 сентября (последний – 8 октября). Одновременно повесть передавалась по центральному радио. 31 декабря 1940 года состоялась премьера кинофильма «Тимур и его команда». Целый ряд эпизодов, например, самый первый, был перенесен в фильм не из сценария, а прямо из повести.
Стремление соединить в «Тимуре и его команде» «мягкое» со «стальным» и комическое с героическим, отразилось прежде всего в том, как Гайдар обустроил пространство повести. Главным местом действия стала подмосковная дача, окутанная издавна присущим ей в русской и европейской культуре ореолом спокойствия и отсутствия больших проблем. Приведу здесь большой фрагмент о даче в «Тимуре и его команде» из статьи Валентина Головина:

Дачный мир выписан автором очень объемно и представляет собой чуть ли не антропологический источник сведений о дачной жизни конца 1930-х годов. Предложен полный регистр взрослых и детей как по возрастам, так и по родственному и локальному статусу: от дедушек до малышей, от соседей до отдыхающих, от возчиков дров до молочниц и продавцов мороженого.
Присутствует достаточно полный реестр дачных занятий: поездки в город, гуляния, покупка молока и мороженого, уборка дач, ремонты, заготовка дров, детские игры, собирание и дарение цветов, купание, загорание, любительское музицирование, любительские постановки и многое другое.
Представлено множество типичных дачных локусов: запутанные улицы, сады, огороды, заборы, скамейки, пустыри, овраги, перелески, река, парк, дома, сараи, колодцы, чердаки и заброшенные места.
Присутствует и особый дачный обонятельно-зрительный признак – в повести множество действий связано с цветами, кустами, деревьями: «пахнувшая росой и цветами улица»; «крепко пахло смородиной, ромашкой и полынью». Персонажи повести собирают букеты полевых цветов, в парке растут колокольчики, мальчики сидят на ромашковой поляне, неоднократно упомянуты липы, березы, вишни и, конечно, яблони.
Достаточно подробно описывается и дачная одежда: «мелькали яркие, как цветы, платья, блузки и сарафаны»; мужчины ходят в белых костюмах и соломенных шляпах, безрукавках, а дети – как мальчики, так и нередко девочки — преимущественно в сандалиях, в трусах и майке (Головин 2020: 212)[4].

Правда Мариэтта Чудакова в прекрасной работе о «Тимуре и его команде» писала об отсутствии уюта в жизни Жени, ее старшей сестры Ольги, Тимура и других дачников, изображенных в повести (Чудакова 2007: 166). Но это, конечно, не так. Просто уют у Гайдара был сконцентрирован не в обрисовке дачных комнат, а в описаниях дачной природы. 
Вот, например, какие ассоциации порождает в сознании романтично настроенной Жени вид сверху, с чердака на дачные сады:

Женя заглянула через щель. Перед ней, как волны моря, колыхалась листва густых садов. В небе играли голуби. И тогда Женя решила: пусть голуби будут чайками, этот старый сарай с его веревками, фонарями и флагами – большим кораблем. Она же сама будет капитаном (Гайдар 1940в: 4)

Вслед за Валентином Головиным процитируем и фрагмент о дачных ароматах, встречающих на улице только что приехавшую из Москвы Ольгу: «Она отнесла аккордеон, накинула на плечи платок и вышла на темную, пахнувшую росой и цветами улицу» (Гайдар 1940б: 4).
И Ольга, и дядя Тимура – молодой инженер Георгий Гараев, и «почтенный джентльмен» «доктор Ф. Г. Колокольчиков», и молочница, короче говоря, абсолютно все взрослые дачники, за исключением молодой женщины, у которой недавно убили на границе мужа, предстают на страницах «Тимура и его команды» персонажами комедии положений (по точному определению Валентина Головина) (Головин 2022: 378)[1]. Главный прием, который используется в такого рода комедиях это, как известно, зеркально противоположная истине интерпретация одними персонажами поступков и характера других, возникающая благодаря путанице и порождающая новую путаницу. Этот прием Гайдар выбрал в качестве основной движущей силы развития дачной фабулы повести. Некоторые, хотя далеко и не все примеры подобной путаницы, которая возникает исключительно из-за непонятливости взрослых персонажей, приводит в статье о «Тимуре и его команде» Татьяна Круглова:

Ольга принимает разговор Квакина и Тимура за беседу лучших друзей. Ф. Г. Колокольчиков жалуется дяде Тимура, что его племянник хотел его ограбить. Дядя Тимура считает, что Женя – грабитель и хулиганка, самого Георгия молочница тоже принимает не то за бандита, не то за сумасшедшего. Старший Гараев, переодевшись и в гриме старика, сбивает с толку окружающих. Записку от Тимура к Жене Ольга и Георгий понимают превратно: «не бойся» – значит, «не слушайся» (Круглова 2012: 39). 

И без того комическую дачную фабулу Гайдар дополнительно расцветил с помощью целой серии эксцентрических эпизодов. Трехлетний малыш, после того как тимуровцы, уложив поленницу, поспешно скрываются, на вопрос только что появившейся и изумленной бабки: «Это кто ж тут без меня работает?» отвечает: «А ты, бабушка не видишь, – это я работаю» (Гайдар 1940е: 4), а потерявшуюся козу возвращают владелице со стихотворным предупреждением, закрепленным на рогах:

Я коза-коза,
Всех людей гроза.
Кто Нюрку будет бить,
Тому худо будет жить.
                             (там же)

Приведу здесь еще только один пример буффонадной сценки из множества напрашивающихся. Ради разнообразия я взял ее не из повести, а из сценария «Тимур и его команда»:

Возле мороженщика стоит Коля Колокольчиков. Двумя пальцами он держит на отлете вафлю с мороженым и ждет сдачи. Сзади подходит седой джентльмен. Аккуратно берет из его рук мороженое и назидательно говорит:
– Это, вероятно, уже десятая порция…
Смотрит на мороженое, не обкусано ли, и протягивает его стоящему рядом малышу. Посмотрел малыш, схватил мороженое и, неловко топая, дал тягу (Гайдар 1940а: 41)

Этот эпизод ни в фильм, ни в повесть в итоге не вошел, но и те, что там остались, позволили Бениамину Ивантеру без колебаний определить жанр гайдаровского произведения:

Гайдар написал кинокомедию, в которой увлекательно, весело, поучительно и трогательно выразил чувство патриотизма, стремление к действию, которые характерны для советских детей. Как всякая кинокомедия, она условна. Гайдар чутьем художника угадал жанр, в котором его идея примет наиболее яркое и убедительное воплощение (Ивантер 1941: 25).