Однако фоном для дачной кинокомедии служит в повести Гайдара грозная война, о которой говорится со всей возможной серьезностью.
Эта тема настойчиво звучит в «Тимуре и его команде» начиная с двух предложений, открывающих повесть: «Вот уже три месяца, как командир бронедивизиона полковник Александров не был дома. Вероятно, он был на фронте» (Гайдар 1940б: 4). Интересно, что в сценарии называется абсолютно иное местопребывание полковника: там Женя должна отправить телеграмму «в Ленинград, папе» (Гайдар 1940: 4)[1]. Но за полгода, отделяющие начало работы Гайдара над сценарием и повестью, обстановка вокруг СССР накалилась настолько, что отца Жени и Ольги автор переместил из Ленинграда непосредственно на фронт.

Помня о том, что время художественного произведения и реальное время почти никогда полностью не совпадают[2], рискну все же прикинуть, на каком конкретно «фронте» «уже три месяца» мог быть полковник Александров. В повести «Тимур и его команда», в отличие от сценария, есть упоминание о том, что утром «выходного дня», в «честь годовщины победы красных под Хасаном комсомольцы поселка устроили в парке большой карнавал – концерт и гулянье» (Гайдар 1940к: 4). По убедительному предположению Валентина Головина этим «выходным днем» следует считать 6 августа 1939 года, когда в советских газетах появилось сразу несколько бравурных статей и заметок о победе Красной армии над японскими войсками в августе 1938 года (Головин 2023: 378). Отсчитав три месяца назад от начала августа 1939 года, мы получим начало мая, то есть период резкого обострения конфликта между японской и монгольской армиями на реке Халхин-Гол. В этом конфликте Советский Союз, начиная с 17 мая принял участие на стороне Монгольской Народной Республики. В конце августа 1939 года состоялись решительные сражения, завершившиеся победой Красной армии. 15 сентября было подписано соглашение между Советским Союзом, Монголией и Японией о прекращении военных действий, которое вступило в силу на следующий день. Так что совершенно права Мария Майофис, когда пишет о том, что «если весной и в начале лета» полковник Александров был «на фронте», «то фронт может иметься в ви­ду только один – в Монголии» (Майофис 2017).

Учитывая, что завершается действие повести Гайдара 8 августа 1939 года (Головин 2023: 381), резонно будет предположить, что в финале «Тимура и его команды» отец Жени и Оли возвращается обратно на плацдарм боевых действий возле реки Халхин-Гол, и туда же готов отправиться срочно призванный в армию инженер Георгий Гараев.
Об этом персонаже нужно поговорить чуть подробнее, поскольку перемещение Георгия из дачного уюта на передовую, сопровождающееся резкой сменой его амплуа, позволяет очень ясно увидеть, каким образом «мягкое» и комическое в повести перетекает в «стальное» и героическое.
Изо всей галереи обитателей подмосковного дачного поселка дядя Тимура едва ли не лучше всех подходит на роль действующего лица комедии положений (недаром Гараев чаще других упоминается в синопсисе Татьяны Кругловой). Одна из дядиных ипостасей в первой половине «Тимура и его команды» – это весьма типичная для «дачного текста» ипостась назойливого и не слишком удачливого кавалера. В повести начальный период ухаживаний инженера за Ольгой описан сглаженнее:    

– Я ехал, – объяснил ей Георгий, – смотрю, вы идете. Дай, думаю, подожду и подвезу, если по дороге.
– Неправда! – не поверила Ольга. – Вы стояли и ожидали меня нарочно.
– Ну, верно, – согласился Георгий. – Хотел соврать, да не вышло (Гайдар 1940з: 4),

В сценарии Ольга ведет себя беспощаднее: 

– Этот мальчишка, Тимур Гараев, – мой отчаянный племянник. Меня же зовут Георгий, и фамилия у меня та же.
– Так вот, скажите вашему отчаянному племяннику, чтобы он сестру мою оставил в покое и к нашему дому больше не подходил.
– Хорошо, – после паузы отвечает человек, – а я?
– Да и вы мне, по совести говоря, совсем не нужны тоже (Гайдар 1940: 13)

В ипостаси воспитателя своего «отчаянного племянника» Георгий тоже не блистает, поскольку в дела Тимура вникнуть не пытается, а отделывается от него характерными для человека, находящегося в слабой позиции угрозами: «…если ты будешь самовольничать, то я тебя тотчас же отправлю домой к матери» (Гайдар 1940л: 4).
Еще сильнее Гараев-старший компрометирует себя, когда настолько входит в образ старика, чью партию исполняет в любительской опере, что по-мальчишески неумно, хотя и непреднамеренно пугает револьвером местную молочницу и почтенного джентльмена Г. Ф. Колокольчикова. 

Книга полна действенной романтики, и ей не нужна занимательность для занимательности. Между тем один из героев книги, молодой лейтенант, переодевается стариком, размахивает саблей, стреляет из пистолета. Все это оказывается взятым из другой оперы. Дядя Тимура должен был бы учиться у своего племянника, как можно интересно жить и без переодевания, 

– раздраженно и путая воинское звание Георгия, констатировали авторы редакционной статьи, помещенной в 10 номере журнала «Детская литература» за 1940 год (О самом трудном героизме 1940: 5). Приведем также фрагмент из рецензии на повесть Гайдара опытной поэтессы Надежды Павлович: «Можно говорить об отдельных недочетах книги, о том, что параллельная “взрослая” линия разработана слабо и даже претенциозно (маскировка дядюшки, влюбленность его в старшую сестру Жени); к тому же все это композиционно не нужно» (Павлович 1941: 214–215). И микрофрагмент из рецензии Веры Смирновой на фильм «Тимур и его команда»: «Гараев на три четверти вырезан из фильма, что, впрочем, ничуть не вредит, ибо “хромой старик с деревянной ногой” и задуман-то был фальшиво» (Смирнова 1941: 5).
Казалось бы, Георгия возвышает сама роль, которую он играет в опере. Это (как рассказывает Гараев Ольге) «бывший партизан, и он немного… не в себе». Партизан «живет близ границы, и ему все кажется, что враги нас перехитрят и обманут. Он стар, но он осторожен. Красноармейцы же молодые – смеются, после караула в волейбол играют» (Гайдар 1940и: 4). Постоянное ожидание подвоха со стороны коварных врагов мировой революции было присуще самомý Гайдару и пронизывает многие его произведения. Более того, в одном из этих произведений – «фантастическом романе» «Тайна горы» (1927) действует «полусумасшедший» (Гайдар 1987: 208) «старый партизан» (там же: 211), спасающий героев от шпионов-белогвардейцев. 
Однако то, что в 1927 году изображалось всерьез, в 1939 становится объектом самопародии, пусть и разыгранной только для себя и немногочисленных читателей, помнивших о «Тайне горы». «Для читателя герой Гараева скорее смешон», – делает вывод Валентин Головин, проанализировавший текстовые и музыкальные аллюзии арии старика-партизана, которую поет дядя Тимура (Головин 2022: 384). Так что вполне обоснованным в повести выглядит ответ молодых красноармейцев старому партизану: «Старик, спокойно… спокойно!», который Георгий в разговоре с Ольгой дешифрует так: «спи спокойно, старый дурак! Давно уже все бойцы и командиры стоят на своем месте...» (Гайдар 1940и: 4).
Не спасает Георгия и его мирная профессия – «инженер», которая дополнительно украшала предшественника Гараева-старшего в гайдаровской прозе – Сергея Ганина из «Военной тайны». А вот дядя Тимура высказывается об этой профессии весьма пренебрежительно:

– <…> Оля, почему вы не учитесь в консерватории? Подумаешь – инженер! Я и сам инженер, а что толку?
– Разве вы плохой инженер?
– Зачем плохой? – подвигаясь к Ольге и начиная стучать по втулке переднего колеса, ответил
Георгий. – Совсем не плохой, но вы очень хорошо играете и поете (там же).

Для чего автору «Тимура и его команды» понадобилось в дачных эпизодах повести выводить Георгия Гараева пусть «простым, молодым и веселым» (Гайдар 1940к: 4), но совершенно не героическим человеком?
Для того, чтобы резче обозначить контраст между Гараевым-дачником и Гараевым-«молодым красноармейцем». Гайдар специально и эффектно подчеркивает эту разницу, вновь используя прием, характерный для комедии положений, но теперь совсем не для усиления комизма ситуации. Увидев Георгия в военной форме, Ольга сначала предполагает, что стала свидетельницей очередного театрального переодевания. Однако быстро выясняется, что это переодевание наконец-то выявляет подлинную суть личности Гараева-старшего:

На следующий день, когда Ольга сидела на террасе, через калитку прошел командир. Он шагал твердо, уверенно, как будто бы шел к себе домой, и удивленная Ольга поднялась ему навстречу. Перед ней в форме капитана танковых войск стоял Георгий.
– Это что же? – тихо спросила Ольга. – Это опять... новая роль оперы?
– Нет, – отвечал Георгий. – Я на минуту зашел проститься. Это не новая роль, а просто новая форма (Гайдар 1940м: 4). 

Вероятно, Гайдару не хотелось повторяться, и поэтому прощание Ольги и Гараева на платформе перед его отправкой на фронт описано гораздо сдержаннее, чем расставание Ганина и Натки на одной из последних страниц «Военной тайны»:

К Георгию подошла Ольга.
– Ну, до свиданья! – сказала она. – И, может быть, надолго?
Он покачал головой и пожал ей руку:
– Не знаю... Как судьба! (там же)

В сценарии реплика Ольги звучала чуть более сердечно:

– Ну, – говорит Ольга, – счастливый путь, дорогой товарищ. И, может быть, надолго!
– Не, знаю, – отвечает Георгий. – Как судьба! (Гайдар 1940а: 48).

Тем не менее, прощание Ольги с капитаном танковых войск Гараевым (не с инженером и не певцом-любителем) ясно намекает читателю, что отношения Георгия с сестрой Жени могут перерасти в нечто большее, чем дружба.