Итак, если в случае с Георгием Гараевым водевильное и серьезное разделяет демаркационная линия между мирным увлечением инженера театром и его военной профессией, в случае с Тимуром Гараевым театрализованное увлечение и есть наиболее доступный тринадцатилетнему (в сценарии – четырнадцатилетнему) мальчику аналог военного служения. Вариант – покинуть дом и принять непосредственное участие в боях за «светлое царство социализма», как это в свое время сделал ровесник Тимура Борис Гориков из «Школы», главным героем повести Гайдара 1940 года явно рассматривался, но был отвергнут. В качестве иллюстрации приведу диалог из «Тимура и его команды», который содержит отчетливую отсылку к давнему поступку Бориса Горикова и подростков его поколения: 

– <…> Вы знаете, ребята, этот болтун хочет убежать в Красную Армию!
– Нельзя, – вмешался Тимур. – Это затея совсем пустая.
– Как нельзя? – покраснев, спросил Коля. – А почему же раньше мальчишки всегда на фронт бегали?
– То раньше! А теперь крепко-накрепко всем начальникам и командирам приказано гнать оттуда нашего брата по шее.
– Как по шее? – вспылив и еще больше покраснев, вскричал Коля Колокольчиков. – Это... своих-то?
– Да вот!.. – И Тимур вздохнул. – Это своих-то! А теперь, ребята, давайте к делу (Гайдар 1940г: 4)

Сама речевая манера Тимура, проявившаяся в этом диалоге, ясно демонстрирует, что в его личности органично уживаются «мягкое» и «стальное».
Мягкость Тимур проявляет в повести, в первую очередь, по отношению к Жене, которая с полным основанием представляет мальчика отцу так: «Это Тимур – мой очень хороший товарищ» (Гайдар 1940м: 4). В сценарии было еще более трогательно: «Папа, это Тимур, это мой милый и хороший товарищ!» (Гайдар 1940а: 45). Эпитет «милый» Гайдар в итоге отбросил, но не из боязни пересластить текст, а потому, что в последних абзацах повести (не сценария) сам воспользовался этим эпитетом, характеризуя Тимура: 

– Будь спокоен! – отряхиваясь от раздумья, сказала Тимуру Ольга. – Ты о людях всегда думал, и они тебе отплатят тем же.
Тимур поднял голову. Ах, и тут, и тут не мог он ответить иначе, этот простой и милый мальчишка!
Он окинул взглядом товарищей, улыбнулся и сказал:
– Я стою... я смотрю. Всем хорошо! Все спокойны. Значит, и я спокоен тоже! (Гайдар 1940м: 4)

Имея в виду как раз мягкость Тимура, прозаик Леонид Пантелеев 24 сентября 1957 года с раздражением писал Лидии Чуковской, что его тошнит «от пионерско-ангельской святости» гайдаровских персонажей (Пантелеев, Чуковская 2011: 116). А Мариэтта Чудакова даже назвала Тимура «князем Мышкиным» (Чудакова 2007: 170), но тут же, впрочем, уточнила: «…князем Мышкиным советского времени – сильным, уверенным в себе, исполненным серьезного, не риторического оптимизма» (там же).
«Сильным», «уверенным в себе» – это сказано, пожалуй, недостаточно энергично. Мария Майофис верно отмечает, что «устройство отряда Тимура ­– не про­сто игровое, но военное. Система связи и позывные сигналы, разведки и дозоры, пленные и парламентеры – все это свидетельствует о войне, уже перешедшей в детский мир из взрослого» (Майофис 2017).
Еще важнее обратить внимание на то, какое место в военной структуре отряда отведено «простому и милому мальчишке» Тимуру.
Вот как обставлено его первое появление в повести: «В то же мгновение в просвете мелькнула еще одна тень. Все обернулись и расступились» (Гайдар 1940 в: 4). Глагол «расступились» свидетельствует о совершенно особом статусе, которым Тимур обладает в команде. Более того, у советского читателя конца 1930-х–начала 1940-х годов этот глагол вызывал совершенно определенные ассоциации. Приведем три примера выбранные почти наугад:

И после того, как вся дивизия пионеров в один голос громко, на вею площадь сказала: «Привет родному Сталину!», я подошла к трибуне. Поднявшись по ступенькам, направилась прямо к нему. Все товарищи, которые там были, расступились (Здрогова 1939: 106); 
Весь президиум ко мне обернулся. Расступились предо мной. И сам Сталин меня приветствует! (Хорьков 1939: 11); 
Но вдруг люди расступились. К Чкалову, вставшему на ноги, подходит товарищ Сталин вместе с другими руководителями партии и правительства (Большевик 1941: 3). 

«Расступились» – это не просто знак признания силы, а признание силы вождя, милостиво вступающего в общение с ведомыми им людьми.
Проецируются на Тимура фигуры советских вождей и/или военачальников в сцене совета его команды. Вот как изображается начало совета: «На покрытой мешками соломе вокруг Тимура, который разложил перед собой карту поселка, расположились ребята» (Гайдар 1940в: 4). Кажется очевидным, что расстановка персонажей в этой сцене содержит аллюзию на знаменитый эпизод из упоминаемого в «Судьбе барабанщика» фильма «Чапаев» (1934) – подчиненные расположились вокруг склонившегося над картой Чапаева и вместе с ним обсуждают план будущего сражения. 
Весьма показательна реплика Тимура, завершающая совет: «– Козу разыскать! – приказал Тимур. – Пойдет команда в четыре человека. Ты... ты и ты. Ну все, ребята?» (Гайдар 1940г: 4), а также взятая им на себя ответственность за трудное дело утешения девочки, у которой на границе недавно убили отца: «Ладно... Это я сам. Вы к этому делу не касайтесь» (там же).
Интересно, что в сценарий фильма, но не в повесть Гайдар включил эпизод, в котором строптивый Коля Колокольчиков во время совета пытался молчаливо протестовать то ли против вождизма Тимура, то ли против категоричной и грубоватой формы, в которую этот вождизм иногда облекается. Однако, не выдержав столь же молчаливого и коллективного осуждения товарищей Коля отступил:

– В доме № 26 по Тургеневской у старухи-молочницы сына вчера взяли в армию, – докладывает Сима Симаков.
– Знаю, – говорит Тимур. – Колокольчиков, ты уже знак поставил?
– Нет, я хотел, но меня задержал дедушка.
– Бабушка! Стыдно! Марш быстро домой, принести кисть и банку с краской.
Коля Колокольчиков не двигается. Тимур смотрит ему в лицо. Один за другим все ребята поворачиваются и молча смотрят на Колю. Коля медленно встает и уходит (Гайдар 1940: 10)

Нужно понимать, что в отличие от гуманно воспитанных детей второй половины ХХ, а тем более начала ХХI века, Гайдар с его военным прошлым в этом конфликте был всецело на стороне Тимура. Автор ни капли не осуждал его командирские замашки, а откровенно любовался ими, полагая, что без «стали» «мягкость» стоит немногого[1]. Еще ярче, чем в сцене совета, это любование проявляется в эпизоде пленения сподвижника Квакина, хулигана по кличке Фигура (явная модификация прозвища Фигуран из «Синих звезд»):

Наконец наружная дверь распахнулась. Перед Фигурой стояли Тимур, Симаков и Ладыгин.
– Открой второй засов! – не двигаясь, приказал Тимур. – Открой сам, или будет хуже!
Нехотя Фигура отодвинул засов. Из часовни вышли Коля и Гейка.
– Лезь на их место! – приказал Тимур. ­– Лезь, гадина, быстро! – сжимая кулаки, крикнул он. – Мне с тобой разговаривать некогда! (Гайдар 1972а: 4)[2]

Прямо скажем, ни поведение, ни лексика Тимура здесь ничем не напоминают князя Мышкина, пусть даже князя Мышкина советского времени. 
Внимательно присмотревшись к тому, как в повести описан конфликт команды Тимура и шайки Квакина, можно будет в очередной раз ответить на вопрос: смягчил или нет Гайдар собственную концепцию противостояния врагам мировой революции в сравнении с бескомпромиссно жесткой «Военной тайной»? 
Там изображалось дитя – жертва полумистической Злой Силы, отвергнутой коммунистической идеологией. Затем, в «Голубой чашке» взгляд маленькой девочки превращал страшное и вражеское в безобидное и советское. В «Судьбе барабанщика» место убитого мальчика занял мальчик-убийца, причем именно акт убийства врага окончательно возвращал мальчика в простое и прекрасное «царство социализма». По эффектной формулировке Виктора Пелевина: «На месте пошловатого фашистского государства “Судьбы барабанщика” сережины голубые глаза видят бескрайний романтический простор, населенный возвышенными исполинами» (Пелевин 1996: 111). В «Чуке и Геке» Гайдар на новом временнóм витке и с переменой гендерных ролей вернулся к безмятежности «Голубой чашки». 
А чтó с «Тимуром и его командой»? Как обстоит дело с внутренними врагами в этой повести?
В сценарии Михаил Квакин представал падшим ангелом: он когда-то был пионером, потом его «выгнали»; и теперь Квакину «скучно, вот он и подобрал хулиганскую ораву» (Гайдар 1940: 14). В финале сценария, после справедливого возмездия над хулиганами, им всем предоставлялся шанс присоединиться к тимуровцам:

Идет с песней процессия. Проходит мимо угрюмый Мишка Квакин, а с ним еще пятеро. Тимур махнул им рукой:
– С нами идите! У нас весело! (Гайдар 1940а: 48)

В повести «Тимур и его команда» линия противостояния команды Тимура и шайки Квакина выстроена чуть более сложно, а финал чуть менее благостный. Принять участие в торжественных проводах Георгия Гараева на фронт Квакин и его друзья не приглашались – примирение и союзничество откладывалось на потом. 
А кроме того, в повести появился отсутствовавший в сценарии персонаж – квакинский адъютант Фигура. Его злодейскую («гадина») и демоническую суть Гайдар выявлял не только описывая неприглядные поступки Фигуры и приводя его цинические реплики, но и с помощью уже изображавшегося в гайдаровской повести «Синие звезды» и его пьесе «Прохожий» церковного антуража. В одной из сцен «Тимура и его команды» Квакин и компания играют в карты «позади часовни с облупленной росписью, изображавшей суровых волосатых старцев и чисто выбритых ангелов», а также картин «“страшного суда” с котлами, смолой и юркими чертями» (Гайдар 1940е: 4). На этот раз экфрасис понадобился Гайдару, чтобы чуть ниже Квакин мог ткнуть Фигуру носом в одну из фресок часовни:

Отойдя в тень часовни и остановившись вдвоем возле картины, где проворные мускулистые черти ловко волокли в пекло воющих и упирающихся грешников, Квакин спросил у Фигуры:
– Слушай, это ты в тот сад лазил, где живет девчонка, у которой отца убили?
­– Ну, я.
– Так вот... – с досадой пробормотал Квакин, тыкая пальцем в стену. – Мне, конечно, на Тимкины знаки наплевать, и Тимку я всегда бить буду...
– Хорошо, – согласился Фигура. – А что ты мне пальцем на чертей тычешь?
– А то, – скривив губы, ответил ему Квакин, – что ты мне хоть и друг, Фигура, но никак на человека не похож ты, а скорей вот на этого толстого и поганого черта (Гайдар 1940ж: 4) 

И все же одного «поганого черта» (да еще такого, который в последней вещи тимуровского цикла Гайдара встанет на путь исправления) было маловато для того, чтобы воссоздать в дачном пространстве модель борьбы сил добра с внутренними врагами СССР. Если в «Судьбе барабанщика» Юрка оказался только первым и самым мелким бесом, встретившимся Сергею Щербачову на пути к бесам гораздо более страшным, в «Тимуре и его команде» Фигура так и остался в одиночестве, и даже друг Квакин от него в итоге отвернулся. 
Гайдар в повести не воспользовался, казалось бы, напрашивающейся возможностью, потому что цель его была иной. Он стремился не к разоблачению «врагов народа», а к созданию образа идеального советского человека[1]. Суть характера этого человека очень точно передает ремарка, которая завершает киносценарий «Тимур и его команда» и в повести заменена финальной, уже приводившейся мною репликой заглавного героя. Вот на какой ноте заканчивается сценарий: Ольга «берет аккорд, певучий, ласковый и властный» (Гайдар 1940а: 48).