Олег Лекманов
Аркадий Гайдар от «синих звезд» до «голубой чашки»
(1934 – 1936)
(1934 – 1936)
2
Приостановка работы Гайдара над «Синими звездами» была связана не только с тем, что эволюционировала его точка зрения на персонажей повести, но и с тем, что со временем этот замысел в сознании автора был властно отодвинут другим, куда более важным. В июле 1933 года Гайдар записал в дневнике: «“Военная тайна” будет хорошей книгой. “Синие звезды” пока отложил, пусть полежат» (Гайдар 1973: 547). В итоге «Военной тайне» суждено было стать не просто хорошей, а центральной гайдаровской книгой. С одной стороны, в ней Гайдар собрал воедино все то самое для него заветное, что было в его прежних вещах, начиная с повести «В дни поражений и побед». С другой стороны, книга «Военная тайна» была настолько радикальной и бескомпромиссной, что в своих последующих произведениях для детей Гайдару пришлось несколько смягчить собственную предельно жесткую концепцию революции, которая никогда не кончается и сопровождается гибелью многих вовлеченных в нее действующих лиц, в том числе, детей.
Ключевым персонажем «Военной тайны» стал «шестилетний белокурый мальчуган» Алька (Гайдар 1972: 139). Вспомним, что столько же лет было Ваське – сáмому младшему герою рассказа «Четвертый блиндаж»[1]. Но если там персонажи жили в мире детского социализма, Альку автор поместил в мир детского коммунизма – в огромный пионерский лагерь на берегу моря[2], который в «Военной тайне» характеризуется как «светлый и прекрасный» (там же: 142). Впрочем, Гайдар в своих произведениях всегда стремился избежать приторности. Еще в 1926 году он напечатал в «Правде» письмо, в котором возмущался той правкой, которую самовольно внесли в его рассказ «“Р. В. С”» ханжи-редакторы:
Ключевым персонажем «Военной тайны» стал «шестилетний белокурый мальчуган» Алька (Гайдар 1972: 139). Вспомним, что столько же лет было Ваське – сáмому младшему герою рассказа «Четвертый блиндаж»[1]. Но если там персонажи жили в мире детского социализма, Альку автор поместил в мир детского коммунизма – в огромный пионерский лагерь на берегу моря[2], который в «Военной тайне» характеризуется как «светлый и прекрасный» (там же: 142). Впрочем, Гайдар в своих произведениях всегда стремился избежать приторности. Еще в 1926 году он напечатал в «Правде» письмо, в котором возмущался той правкой, которую самовольно внесли в его рассказ «“Р. В. С”» ханжи-редакторы:
Она «дополнена» чьими-то отсебятинами, вставленными нравоучениями, и теперь в ней больше всего той самой «сопливой сусальности», полное отсутствие которой так восхваляли при приеме повести госиздатовские рецензенты. Слащавость, подделывание под пионера и фальшь проглядывают на каждой ее странице. «Обработанная» таким образом книга – насмешка над детской литературой и издевательство над автором (Правда 1926: 6)
[1] «Кольке было семь лет, Нюрке – восемь. А Ваське и вовсе шесть» (Гайдар 1933: 5).
[2] Прообразом этого лагеря был знаменитый «Артек».
[2] Прообразом этого лагеря был знаменитый «Артек».
Поэтому при изображении пионерского лагеря и его обитателей в «Военной тайне» он чаще всего употреблял не откровенно возвышенные эпитеты типа «светлый» и «прекрасный», а непарадное прилагательное «веселый». Этот простой эпитет служит в «Военной тайне» основным мерилом радостной жизни, которую организуют для себя и вожатые, и ребята, и опекаемый вожатыми и ребятами Алька. Только что прибывшие в лагерь пионеры, впервые увиденные главной героиней повести, восемнадцатилетней (там же: 134) вожатой Наткой, предстают перед ней «веселыми, запыленными и усталыми» (там же). Далее в «Военной тайне» изображаются «веселая суматоха» (там же: 180) и «веселый хоровод» (там же: 212), на пионеров накатывают «волны быстрой веселой музыки» (там же: 213), ведут они себя «шумно, бестолково, весело» (там же: 209) и при этом – оберегают «веселую Алькину ребячью жизнь» (там же: 239), а самого Альку Гайдар называет «веселым малышом» (там же: 250). «Жизнь пошла ладно, дружно и весело», – такой ряд наречий был выбран автором «Военной тайны» для описания педагогических успехов Натки (там же: 238).
Помимо слова «весело», здесь очень важны и два других наречия – «ладно» и «дружно». Взаимопонимание, которое достигается при помощи полунамеков или даже совсем без вербального контакта – еще одно свойство коммунистического коллектива, каким он изображается в «Военной тайне».
Вот как Гайдар рассказывает о почти мгновенно достигнутом взаимопонимании (после своеобразного проверочного теста) между Алькой и башкирской девочкой Эмине, почти совсем не знающей русского языка:
Помимо слова «весело», здесь очень важны и два других наречия – «ладно» и «дружно». Взаимопонимание, которое достигается при помощи полунамеков или даже совсем без вербального контакта – еще одно свойство коммунистического коллектива, каким он изображается в «Военной тайне».
Вот как Гайдар рассказывает о почти мгновенно достигнутом взаимопонимании (после своеобразного проверочного теста) между Алькой и башкирской девочкой Эмине, почти совсем не знающей русского языка:
Эмине <…> с любопытством разглядывала этого маленького, незнакомого ей человека.
– Пионер? – смело спросила она, указывая на его красный галстук.
– Пионер, – ответил Алька и протянул ей цветную картинку с мчавшимся всадником. – Это белый, – хитро прищуриваясь и указывая пальцем на всадника, попробовал обмануть ее Алька. – Это белый. Это царь.
– Это красный, – еще хитрее улыбнувшись, ответила Эмине. – Это Буденный.
– Это белый, – настойчиво повторил Алька, указывая на саблю. – Вот сабля.
– Это красный, – твердо повторила Эмине, указывая на серую папаху. – Вот звезда!
И, рассмеявшись, оба очень довольные, что хорошо поняли друг друга, они вприпрыжку понеслись к кустам, откуда доносилось нестройное пение октябрят. (там же: 178–179)
– Пионер? – смело спросила она, указывая на его красный галстук.
– Пионер, – ответил Алька и протянул ей цветную картинку с мчавшимся всадником. – Это белый, – хитро прищуриваясь и указывая пальцем на всадника, попробовал обмануть ее Алька. – Это белый. Это царь.
– Это красный, – еще хитрее улыбнувшись, ответила Эмине. – Это Буденный.
– Это белый, – настойчиво повторил Алька, указывая на саблю. – Вот сабля.
– Это красный, – твердо повторила Эмине, указывая на серую папаху. – Вот звезда!
И, рассмеявшись, оба очень довольные, что хорошо поняли друг друга, они вприпрыжку понеслись к кустам, откуда доносилось нестройное пение октябрят. (там же: 178–179)
Еще более выразительна сцена игры в волейбол вожатых лагеря, в которой короткие реплики двух игроков сменяются столь отчетливым диалогом жестов, что он становится «слышен» окружающим:
Натка подпрыгнула, пробуя, крепко ли затянуты сандалии, поправила косынку и, уже не спуская глаз с мяча, подбежала к сетке и стала на пустое место, слева от Картузика. <…>
– Дай! – вскрикнула Натка Картузику.
– Возьми! – ответил Картузик.
– Режь! – вскрикнула Натка, подавая ему невысокую свечку.
– Есть! – ответил он и с яростью ударил по мячу вниз.
– Один – ноль, – объявил судья и, засвистев, предупредил:
– Шегалова и Картузик, не переговариваться, а то запишу штрафное очко. <…>
«Дай!» глазами попросила Натка у Картузика.
«Возьми!» – ответил он молчаливым кивком головы.
«Режь!» – зажмуривая глаза, вздрогнула Натка и еще втемную услышала глухой удар и звонкий свисток судьи.
– Шегалова и Картузик, не переговариваться! – добродушно сказал судья. Но уже не в виде замечания, а как бы предупреждая (там же: 163–164)
– Дай! – вскрикнула Натка Картузику.
– Возьми! – ответил Картузик.
– Режь! – вскрикнула Натка, подавая ему невысокую свечку.
– Есть! – ответил он и с яростью ударил по мячу вниз.
– Один – ноль, – объявил судья и, засвистев, предупредил:
– Шегалова и Картузик, не переговариваться, а то запишу штрафное очко. <…>
«Дай!» глазами попросила Натка у Картузика.
«Возьми!» – ответил он молчаливым кивком головы.
«Режь!» – зажмуривая глаза, вздрогнула Натка и еще втемную услышала глухой удар и звонкий свисток судьи.
– Шегалова и Картузик, не переговариваться! – добродушно сказал судья. Но уже не в виде замечания, а как бы предупреждая (там же: 163–164)
Достижение взаимопонимания с полуслова или даже совсем без слов важно для коммунистического коллектива еще и потому, что он состоит из людей разных национальностей. Сама ситуация пионерской лагерной смены предоставляла Гайдару отличную возможность написать об «интернациональной смычке», как он сам определил одну из тем «Военной тайны» (Гайдар 1973: 10).
Не вдаваясь здесь в драматическую историю политической борьбы Коминтерна с нацизмом, все же коротко отмечу, что на период написания «Военной тайны» пришелся один из ранних пиков этой борьбы. 5 марта 1933 года в советских газетах печатается «Воззвание организационного бюро по созыву всеевропейского антифашистского рабочего конгресса» (Правда 1933: 1). 4 июня в Париже конгресс начинает свою работу и на нем избирается Международный антифашистский комитет для организации и координации борьбы с нацизмом. Интернациональное бюро, ставшее исполнительным органом комитета, принимает манифест, в котором призывает всех трудящихся к организации антифашистской борьбы. В июле 1933 года происходит слияние Исполнительного комитета Антифашистского конгресса с Амстердамским комитетом борьбы против империалистической войны и создается Всемирный комитет борьбы против фашизма и войны, вошедший в историю под названием Амстердам – Плейель. 21 сентября 1933 года в Лейпциге начинается процесс по делу о поджоге рейхстага, главным героем которого становится болгарский коммунист Георгий Димитров… И далее события продолжают наслаиваться друг на друга с такой же степенью интенсивности[3].
Не вдаваясь здесь в драматическую историю политической борьбы Коминтерна с нацизмом, все же коротко отмечу, что на период написания «Военной тайны» пришелся один из ранних пиков этой борьбы. 5 марта 1933 года в советских газетах печатается «Воззвание организационного бюро по созыву всеевропейского антифашистского рабочего конгресса» (Правда 1933: 1). 4 июня в Париже конгресс начинает свою работу и на нем избирается Международный антифашистский комитет для организации и координации борьбы с нацизмом. Интернациональное бюро, ставшее исполнительным органом комитета, принимает манифест, в котором призывает всех трудящихся к организации антифашистской борьбы. В июле 1933 года происходит слияние Исполнительного комитета Антифашистского конгресса с Амстердамским комитетом борьбы против империалистической войны и создается Всемирный комитет борьбы против фашизма и войны, вошедший в историю под названием Амстердам – Плейель. 21 сентября 1933 года в Лейпциге начинается процесс по делу о поджоге рейхстага, главным героем которого становится болгарский коммунист Георгий Димитров… И далее события продолжают наслаиваться друг на друга с такой же степенью интенсивности[3].
[3] Подробнее см., например: Шириня 2006.
Важной составляющей антифашистского движения в мире и в Советском Союзе, в частности, стало последовательное и методичное разоблачение антисемитской политики нацизма.
Поэтому (вернемся к повести Гайдара) коварно присоседившийся к коллективу пионеров-интернационалистов юдофоб сразу же и беспощадно карается:
Поэтому (вернемся к повести Гайдара) коварно присоседившийся к коллективу пионеров-интернационалистов юдофоб сразу же и беспощадно карается:
– Конечно, – все так же охотно поддакнул парень. – Это такой народ... Ты им сунь палец, а они и всю руку норовят слопать. Такая уж ихняя порода.
– Какая порода? – удивился и не понял Владик.
– Как какая? Мальчишка-то прибегал – жид? Значит, и порода такая! <…>
Сам не помня как, Владик вскочил и что было силы ударил парня по голове. Парень оторопело покачнулся. Но он был крупнее и сильнее. Он с ругательствами кинулся на Владика. Но тот, не обращая внимания на удары, с таким бешенством бросался вперед, что парень вдруг струсил и, кое-как подхватив фуражку, оставив на бугре табак и спички, с воем кинулся прочь (Гайдар 1972: 229)
– Какая порода? – удивился и не понял Владик.
– Как какая? Мальчишка-то прибегал – жид? Значит, и порода такая! <…>
Сам не помня как, Владик вскочил и что было силы ударил парня по голове. Парень оторопело покачнулся. Но он был крупнее и сильнее. Он с ругательствами кинулся на Владика. Но тот, не обращая внимания на удары, с таким бешенством бросался вперед, что парень вдруг струсил и, кое-как подхватив фуражку, оставив на бугре табак и спички, с воем кинулся прочь (Гайдар 1972: 229)
Идеальным членом коллектива предстает в «Военной тайне» Алька – сын еврейки из Румынии и русского коммуниста: «– Папа у меня русский, мама румынская, а я какой? Ну, угадай.
– А ты? Ты советский. Спи, Алька, спи, – быстро заговорила Натка…» (там же: 243)[4].
– А ты? Ты советский. Спи, Алька, спи, – быстро заговорила Натка…» (там же: 243)[4].
[4] Именно потому, что Алька у Гайдара не еврейский, не румынский, не русский, а советский мальчик, совсем неубедительной кажется мне попытка вписывания его в галерею мелодраматически гибнущих в произведениях советских писателей евреев, предпринятая в остроумной статье Льва Лосева о Солженицыне. Более того, стремясь подогнать Альку под нужные ему кондиции, Лосев характеризует гайдаровского героя как мальчика «с грустными глазами» (Лосев 1989: 309). Но это совершенно неверно по сути – несмотря на гибель матери, Алька как раз не грустный, а веселый мальчик. Сравните первый его словесный портрет в повести: «…шестилетний белокурый мальчуган, но с глазами темными и веселыми» (Гайдар 1972: 139).
В этой Наткиной реплике – ключ к нехитрому секрету братства всех детей (и взрослых) в лагере. Национальная идентичность каждого из них – ничто в сравнении с принадлежностью к советскому обществу. Поэтому детей в повести определяют едва ли не как новый этнос и новую форму государства – государства будущего. Чернорабочий Гейка шутливо говорит о пионерах как о «баловной нации» (там же: 146, 250) и «озорном народе» (там же: 159). Он же использует словосочетание «босоногая диктатура» (там же: 201), а Натка радостно констатирует: «много нашего советского народа вырастает» (там же: 202).
При этом Гайдар стремится, чтобы дети, изображаемые в «Военной тайне», не сливались в безликую массу. Одним из действенных средств подчеркнуть индивидуальность каждого из них послужили для автора «Военной тайны» цветовые различия. В важнейшей сцене повести (Натка рассказывает пионерам и октябрятам Алькину сказку о Мальчише-Кибальчише) разный цвет волос детей сначала, скорее, объединяет их в воспринимающем сознании: «Натка оглянулась. <…> Она увидела много-много ребячьих голов – белокурых, темных, каштановых, золотоволосых» (там же: 195). Здесь общее («много») важнее оттенков этого общего. Затем из массы голов Натка выделяет для себя отдельных ребят, благодаря цвету их глаз: «Отовсюду на нее смотрели глаза – большие, карие, как у Альки, ясные, васильковые, как у той синеглазой, что попросила сказку, узкие, черные, как у Эмине» (там же). А вслед за этим дети опять предстают единым коммунистическим коллективом («много-много»), определяющим свойством которого оказывается все та же веселость, пусть даже на время детей покинувшая: «…и много-много других глаз – обыкновенно веселых и озорных, а сейчас задумчивых и серьезных» (там же).
Приоритетную роль цвет играет не только в этом эпизоде «Военной тайны», а во всей повести, особенно, во фрагментах повествования, изображающих пионерский лагерь. Мир детского коммунизма – это яркий, цветной мир. В соответствующих сценах произведения упоминаются «голубые вершины гор» (там же: 142), «зеленые виноградники» (там же: 143), «густая, непросохшая зелень» (там же: 149), «синие моря» (там же: 265), «голубые волны» (там же: 258), вечернее «черное море» (там же: 148, 180, 181), вечерние «зеленые огни» (там же: 163), «серые вечерние стрижи» (там же: 163), «синие шаровары» пионеров (там же: 142), «синие трусики» и «голубая безрукавка» Альки (там же: 166)…
Доминирующая роль в цветовом реестре «Военной тайны» была отведена Гайдаром красному. Это в повести цвет не только красных галстуков (там же: 146), красного флага (там же: 178, 258) и едва ли не главного гайдаровского фетиша – «красной звезды» (там же: 187)[5], но и яблок (вспомним прощальный подарок Ефимки Верке в рассказе «Пусть светит»). На яблоках внимание читателя акцентируется в «Военной тайне» трижды.
При этом Гайдар стремится, чтобы дети, изображаемые в «Военной тайне», не сливались в безликую массу. Одним из действенных средств подчеркнуть индивидуальность каждого из них послужили для автора «Военной тайны» цветовые различия. В важнейшей сцене повести (Натка рассказывает пионерам и октябрятам Алькину сказку о Мальчише-Кибальчише) разный цвет волос детей сначала, скорее, объединяет их в воспринимающем сознании: «Натка оглянулась. <…> Она увидела много-много ребячьих голов – белокурых, темных, каштановых, золотоволосых» (там же: 195). Здесь общее («много») важнее оттенков этого общего. Затем из массы голов Натка выделяет для себя отдельных ребят, благодаря цвету их глаз: «Отовсюду на нее смотрели глаза – большие, карие, как у Альки, ясные, васильковые, как у той синеглазой, что попросила сказку, узкие, черные, как у Эмине» (там же). А вслед за этим дети опять предстают единым коммунистическим коллективом («много-много»), определяющим свойством которого оказывается все та же веселость, пусть даже на время детей покинувшая: «…и много-много других глаз – обыкновенно веселых и озорных, а сейчас задумчивых и серьезных» (там же).
Приоритетную роль цвет играет не только в этом эпизоде «Военной тайны», а во всей повести, особенно, во фрагментах повествования, изображающих пионерский лагерь. Мир детского коммунизма – это яркий, цветной мир. В соответствующих сценах произведения упоминаются «голубые вершины гор» (там же: 142), «зеленые виноградники» (там же: 143), «густая, непросохшая зелень» (там же: 149), «синие моря» (там же: 265), «голубые волны» (там же: 258), вечернее «черное море» (там же: 148, 180, 181), вечерние «зеленые огни» (там же: 163), «серые вечерние стрижи» (там же: 163), «синие шаровары» пионеров (там же: 142), «синие трусики» и «голубая безрукавка» Альки (там же: 166)…
Доминирующая роль в цветовом реестре «Военной тайны» была отведена Гайдаром красному. Это в повести цвет не только красных галстуков (там же: 146), красного флага (там же: 178, 258) и едва ли не главного гайдаровского фетиша – «красной звезды» (там же: 187)[5], но и яблок (вспомним прощальный подарок Ефимки Верке в рассказе «Пусть светит»). На яблоках внимание читателя акцентируется в «Военной тайне» трижды.
[5] Владик из «Военной тайны» хочет быть рыцарем «со звездою и с маузером» (там же: 159); на Алькиной тумбочке лежит «цветная картинка, изображавшая одинокого всадника, мчавшегося под ослепительно яркой пятиконечной звездой» (там же: 166); октябрята располагаются вокруг Натки «веселой босоногой звездочкой» (там же: 185); в сказке о Мальчише-Кибальчише появляется «краснозвездный всадник» (там же: 187); Тольку Натка заставляет «приколачивать мелкими гвоздиками золотую каемку по краям пятиконечной звезды» (там же: 205); лагерный костер искусно выкладывается «в форме высокой пятиконечной звезды» (там же: 212).
Сначала – в сцене, где Натка впервые видит маленького Альку:
Он проворно взобрался на стул и, стоя на коленях, подвинул к себе стеклянную вазу.
– Папа... – попросил он, указывая пальцем на большое красное яблоко.
– Хорошо, но потом, – ответил отец.
– Ладно, потом, – согласился мальчуган и, взяв яблоко, положил его рядом с тарелкой (там же: 139)
– Папа... – попросил он, указывая пальцем на большое красное яблоко.
– Хорошо, но потом, – ответил отец.
– Ладно, потом, – согласился мальчуган и, взяв яблоко, положил его рядом с тарелкой (там же: 139)
Затем в проходном эпизоде, когда два персонажа повести наблюдают за мальчиком в окне больничной палаты: «Они осторожно заглянули в окно и в одной из палат увидели незнакомого мальчишку, который, скучая, лениво вертел красное яблоко» (там же: 158). И, наконец, в той сцене, когда отец Альки Сергей встречает двух октябрят и пионерку Эмине: «…на лужайку выкатились трое: давно уже помирившиеся октябрята Бубякин и Карасиков, а с ними задорная башкирка Эмине. Все они держали по большому красному яблоку» (там же: 240).
Выбор этого простого фрукта (почти такого же простого, как эпитет «веселый») в качестве материального воплощения счастливого детства весьма выразительно иллюстрирует общую установку Гайдара на простоту и ясность слов (и символов в том числе). Автор «Военной тайны» едва ли не сознательно противопоставил себя самым влиятельным современникам – прозаикам школы Юго-Запада (Исааку Бабелю, Валентину Катаеву, Юрию Олеше…)
Достаточно будет сопоставить хотя бы экономное описание траектории мяча в уже цитировавшейся нами сцене игры в волейбол из «Военной тайны»: «Но вот он, крученый, хитрый мяч, метнулся сразу на третью линию. Отбитый косым ударом, мяч взвился прямо над головой отпрыгнувшего Картузика» (там же: 163) с пышно-барочным описанием из повести Юрия Олеши «Зависть» (1927):
Выбор этого простого фрукта (почти такого же простого, как эпитет «веселый») в качестве материального воплощения счастливого детства весьма выразительно иллюстрирует общую установку Гайдара на простоту и ясность слов (и символов в том числе). Автор «Военной тайны» едва ли не сознательно противопоставил себя самым влиятельным современникам – прозаикам школы Юго-Запада (Исааку Бабелю, Валентину Катаеву, Юрию Олеше…)
Достаточно будет сопоставить хотя бы экономное описание траектории мяча в уже цитировавшейся нами сцене игры в волейбол из «Военной тайны»: «Но вот он, крученый, хитрый мяч, метнулся сразу на третью линию. Отбитый косым ударом, мяч взвился прямо над головой отпрыгнувшего Картузика» (там же: 163) с пышно-барочным описанием из повести Юрия Олеши «Зависть» (1927):
Мяч каждую минуту летел в ворота. Он ударялся об их штанги, они стонали, с них сыпалась известь... Володя схватывал мяч в таком полете, когда это казалось математически невозможным. <…> Володя не схватывал мяча – он срывал его с линии полета и, как нарушивший физику, подвергался ошеломительному действию возмущенных сил. Он взлетал вместе с мячом, завертевшись, точь-в-точь навинчиваясь на него: он обхватывал мяч всем телом – коленями, животом и подбородком, набрасывая свой вес на скорость мяча, как набрасывают тряпку, чтобы потушить вспышку. Перехваченная скорость мяча выбрасывала Володю на два метра вбок, он падал в виде цветной бумажной бомбы. Неприятельские форварды бежали на него, но в конце концов мяч оказывался высоко над боем (Олеша 1974: 84–85),
чтобы для любого читателя стала очевидной принципиальная разница подходов Гайдара и писателей Юго-Запада к выбору слов для своих текстов.
В свете приведенного сравнения неожиданную глубину приобретает реплика Гайдара, с которой он однажды обратился к Юрию Олеше, вспоминавшему о своей первой встрече с автором «Военной тайны» так:
В свете приведенного сравнения неожиданную глубину приобретает реплика Гайдара, с которой он однажды обратился к Юрию Олеше, вспоминавшему о своей первой встрече с автором «Военной тайны» так:
Я познакомился с ним при обстоятельствах, когда я поставил, пьяный, на голову себе графин, и вдруг подошел ко мне круглолицый и розовый молодой человек, стриженный ежиком и в черной русской рубашке, и заявил мне: «Вы этим ничего не скажете» (тем, что я поставил графин на голову). Это был Гайдар (Олеша 1999: 129)
Дальше Олеша свидетельствует: «Он меня любил и высоко ставил» (там же), и это, безусловно, правда, однако вычурность жеста Олеши, поставившего себе на голову графин, Гайдара, как видим, раздражила и спровоцировала на полемическую реплику.
Не так откровенно, как в повести «В дни поражений и побед», где герой, напомню, говорит о том, что «коммунистическая вера» заместила в его сознании веру в бога[6], но и в «Военной тайне» строящийся коммунизм выступает в роли альтернативы Царствию Небесному. В заведомо сильном месте повести – в финале, читателя поджидает овеществленная метафора. Разрушаемой церковной часовне противопоставляется «удивительно светлый дворец» – материальное воплощение того «светлого царства социализма», о котором когда-то грезил герой гайдаровской «Школы»[7]:
Не так откровенно, как в повести «В дни поражений и побед», где герой, напомню, говорит о том, что «коммунистическая вера» заместила в его сознании веру в бога[6], но и в «Военной тайне» строящийся коммунизм выступает в роли альтернативы Царствию Небесному. В заведомо сильном месте повести – в финале, читателя поджидает овеществленная метафора. Разрушаемой церковной часовне противопоставляется «удивительно светлый дворец» – материальное воплощение того «светлого царства социализма», о котором когда-то грезил герой гайдаровской «Школы»[7]:
Тут Натка услышала тяжелый удар и, завернув за угол, увидала покрытую облаками мутной пыли целую гору обломков только что разрушенной дряхлой часовенки. Когда тяжелое известковое облако разошлось, позади глухого пустыря засверкал перед Наткой совсем еще новый, удивительно светлый дворец (Гайдар 1972: 265)
[6] «– Но позволь, – удивился Николай. – Во-первых, почему ты знаешь, что нас разобьют? Мы и сами на этот счет не промахнемся. А во-вторых, мы тоже не совсем без веры.
– Какая же у тебя вера? – засмеялась она. – Уж не толстовская ли?
– Коммунистическая! – горячо ответил Николай. – Вера в свое дело, в человеческий разум и торжество не небесного, а земного, нашего царства – справедливого труда» (Голиков 1925: 79).
[7] «Я поднял на него покрасневшие глаза и сказал ему тихо, но твердо:
– Я не пойду домой, Чубук, это просто от неожиданности. А я красный, я сам ушел воевать... – Тут я запнулся и тихо, как бы извиняясь, добавил: – За светлое царство социализма» (Гайдар 1971: 242).
– Какая же у тебя вера? – засмеялась она. – Уж не толстовская ли?
– Коммунистическая! – горячо ответил Николай. – Вера в свое дело, в человеческий разум и торжество не небесного, а земного, нашего царства – справедливого труда» (Голиков 1925: 79).
[7] «Я поднял на него покрасневшие глаза и сказал ему тихо, но твердо:
– Я не пойду домой, Чубук, это просто от неожиданности. А я красный, я сам ушел воевать... – Тут я запнулся и тихо, как бы извиняясь, добавил: – За светлое царство социализма» (Гайдар 1971: 242).
Именно отстраненный от власти над душами большинства советских людей бог руками своих адептов из мести убивает маленького «всадника первого октябрятского отряда имени Мировой Революции» (там же: 255) Альку. Прямо об этом в «Военной тайне» не говорится, однако Гайдар на это очень ясно намекает, особенно, в журнальном варианте повести. Там замаскировавшийся и разоблаченный Алькиным отцом Сергеем вредитель Дягилев, когда его арестовывали «кричал, ругался, грозил, что бог правду все равно видит и что инженер все равно поплатится» (Гайдар 1935: 54). И уже на следующей странице бог мстил: «отуманенный водкой и злобой» (там же: 55) брат Дягилева, случайно встреченный на горной тропке Алькой и его отцом, принялся швырять булыжники в Сергея, но опять же – случайно попал в висок Альке. Две эти случайности заставляют увидеть в безвольном брате Дягилева лишь орудие, направляемое куда более могущественной рукой.
В книжной версии Дягилев при аресте угрожает Сергею более туманно: «Лучше бы отпустили, себе только хуже сделаете» (Гайдар 1972: 249). Но это отсутствие упоминания о боге с избытком компенсируется серией иронических метафор, которыми Дягилев оперирует в своей финальной реплике: «Вставай, святой Магомет! Социализм строили… строили и надорвались. В рай домой поехали! А вон за окном и архангелы» (там же: 250).
В книжной версии Дягилев при аресте угрожает Сергею более туманно: «Лучше бы отпустили, себе только хуже сделаете» (Гайдар 1972: 249). Но это отсутствие упоминания о боге с избытком компенсируется серией иронических метафор, которыми Дягилев оперирует в своей финальной реплике: «Вставай, святой Магомет! Социализм строили… строили и надорвались. В рай домой поехали! А вон за окном и архангелы» (там же: 250).