Но какие кардинально новые шаги Гайдар решился сделать в «Военной тайне»?

Во-первых, как уже ясно из нашего анализа, главное место в его повести заняла фигура ребенка – сакральной жертвы за всемирное и «светлое царство социализма». Во-вторых, и это меньше бросается в глаза, но, если заметить, поражает еще больше – совершенно удивительной оказывается в «Военной тайне» итоговая реакция на гибель Альки его отца – Сергея Ганина.

Смелость, проявленная при выборе возраста и обстоятельств гибели Альки становится особенно заметной, если сравнить «Военную тайну» с типовыми советскими произведениями, изображавшими смерть ребенка в революционную эпоху и часто пользовавшимися, как моделью, описанием героической смерти двенадцатилетнего (Гюго 1933: 4) Гавроша из «Отверженных» Гюго. Фрагменты романа о Гавроше многократно издавались в качестве отдельной книжечки для детей. Приведем здесь небольшой отрывок из главки с выразительным названием «Маленький герой»:

По этой же модели было выстроено и описание гибели юного барабанщика из немецкой песни, переведенной Светловым.

Если обращаться к сугубо советским примерам из произведений современников Гайдара, то можно вспомнить, например, о рассказе Владимира Владимирского «Шахта Изумруд» 1925 года, пятнадцатилетнего (Владимирский 1925: 50) героя которого Ванюшку казнят белогвардейцы:

Или о повести Николая Накорякова «Петька-адмирал» 1926 года, чей десятилетний (Накоряков 1926: 18) герой гибнет от юнкерской пули в октябре 1905 года:

Или о рассказе Александра Яковлева «Акимка» 1925 года, герой которого, подросток, тоже погибает от юнкерской пули, только не в 1905, а в 1917 году:

Впоследствии Яковлев стал одним из творцов мифа о Павлике Морозове, погибшем в четырнадцатилетнем возрасте; но я здесь приведу не фрагмент из более поздней, чем «Военная тайна» повести Яковлева «Пионер Павел Морозов»», а стихотворение Сергея Михалкова 1934 года: 

Можно было бы привести еще множество примеров, но и так очевидно, что в советских пропагандистских текстах враги всегда убивали детей при драматических, приближенных к военным обстоятельствах, или хотя бы, как в случае с Павликом, руководствуясь заранее обдуманным планом. При этом возраст юных мучеников достигал школьного. Это делалось отнюдь не из жалости к дошкольникам, а из-за того, что дети должны были гибнуть за дело революции, совершив сознательный выбор в борьбе между злыми и добрыми, контрреволюционными и революционными силами. Характерная деталь: в стихотворении Михалкова бегло упоминается «братишка малолетний» Павла Морозова, Федя Морозов, которому, когда его убили вместе с братом, было 9 лет. Однако и в этом стихотворении, и в мифе о братьях Морозовых в целом, акцент всегда делался на убийстве старшего брата. 

Гайдар же выбрал на роль жертвы шестилетнего ребенка, гибнущего не в бою, не на баррикадах, а по нелепой случайности, в мирных, идиллических условиях. «Алька мог бы совсем не умирать. Ибо смерть его <...> логически не оправдана никак. Алька погибает случайно», – предъявила Гайдару обвинение Евгения Таратута в одном из первых критических отзывов о «Военной тайне» (Таратута 1935: 17).

Еще более разителен контраст между гибелью двух маленьких детей в самóй повести «Военная тайна»: сказка о Мальчише-Кибальчише по замыслу Гайдара безусловно должна были соотноситься читателем с историей Альки; тем отчетливее выглядят не только схождения, но и важные различия между Мальчишом и Алькой.

О возрасте Кибальчиша ничего определенного в сказке не сказано, ему может быть и восемь, и двенадцать лет (но вряд ли шесть).  Гибель Мальчиша – это гибель даже не Гавроша, а могучего воина, проигравшего сражение лишь из-за подлой измены. Умирание мальчика растянуто во времени. Буржуины сначала просто допрашивают Мальчиша, потом пытают и лишь потом убивают, а в промежутках ходят к Главному Буржуину с длинными пересказами монологов Мальчиша. Таким образом, они невольно предоставляют возможность Красной Армии успеть на подмогу. То есть даже муки и гибель героя Алькиной сказки служат практической цели, четко поставленной перед Мальчишом гонцом-красноармейцем: 

Алька погибает мгновенно, и его смерть, на первый взгляд, в отличие от смерти Гавроша и Мальчиша-Кибальчиша, никакого практического смысла не имеет – вредители, препятствовавшие инженеру к этому моменту уже разоблачены и арестованы:

«Не героичность» гибели Альки, если вписывать «Военную тайну» в контекст советской литературы того времени, пожалуй, может быть сопоставлена лишь с «не героичностью» смерти от скарлатины в больничной палате «Вали, Валентины» из знаменитого стихотворения Эдуарда Багрицкого «Смерть пионерки» 1932 года[1]. 

Зачем же Гайдару понадобилось убивать «такого малыша – Альку?» 

Он сам ответил на этот вопрос в письме к пионерам из Ростова-на-Дону, которое датируется 5 марта 1935 года:

Самой большой объяснительной силой здесь обладает вроде бы совсем не главное предложение «И все-таки это хорошо, что жалко». Потому что гибель Альки, вопреки сказанному выше, имеет в повести как раз практическое, прикладное значение. Она не просто теснее сплачивает героев и читателей «Военной тайны» в их любви к Советской стране и ненависти к врагам, «своим, домашним, и чужим, заграничным», но и определяет многое в дальнейших судьбах персонажей. 

В частности, именно смерть Альки сводит на нет, ненужный, «не советский» конфликт между Наткой и Владиком, заставляя Натку проявить по отношению к Владику чуткость, которой ей прежде не доставало, а Владика – впервые в повести перестать играть в супергероя и дать волю человеческим, не стыдным чувствам: «Сидя на койке, прямо на чистом одеяле, крепко обнявшись, Владик Дашевский и Натка Шегалова плакали. Плакали открыто, громко, как маленькие глупые дети» (там же: 257).

Смерть Альки переводит в иной регистр и взаимоотношения между Наткой и Алькиным отцом Сергеем. 

21 августа 1934 года Гайдар записал в дневнике: «Последние дни крепко работал. Наконец-то кончаю “Военную тайну”. Эта повесть моя будет за Гордую Советскую страну. За славных товарищей, которые в тюрьмах. За крепкую дружбу. За любовь к нашим детям. И просто за любовь...» (Гайдар 1973: 425). М. О. Чудакова полагала, что главным, хотя и тайным «двигателем сюжета» гайдаровской повести послужила влюбленность Натки в Альку, спроецированная «на историю Федры и Ипполита» (Чудакова 2007а: 60), а «какие-то возможные будущие, вполне стандартные отношения Натки с отцом Альки» (там же: 59) – это всего лишь поверхностный, внешний двигатель фабулы «Военной тайны». 

Редкий случай, когда я решительно не согласен с концепцией замечательной исследовательницы русской литературы советского времени. Намечающиеся «отношения» Натки с отцом Альки, конечно, важны, потому что именно Алькина гибель связала двух этих персонажей друг с другом. Первостепенно важно даже не то, что после смерти Альки они переходят на «ты» (Гайдар 1972: 256), Натка начинает называть Ганина Сережей (там же) и, прощаясь, они «крепко расцеловываются» (там же: 264), а то, что слова любви им заменяет жест, и это жест Альки:

Соответственно, «не героичность» смерти «такого малыша – Альки» – только кажущаяся. Погибший Алька продолжает влиять на течение жизни хороших и веселых советских людей[2], и именно этим обстоятельством, по-видимому, определяется то спокойное и даже приподнятое состояние духа, в котором пребывает отправляющийся на очередную войну Сергей, и которое с изумлением фиксирует Натка[3]:

Улыбка Сергея – это первостепенно важная для повести «Военная тайна» деталь (вспомним улыбку революционерки Гальки из финала рассказа «Угловой дом» и «хорошую детскую улыбку» Дергача из финала повести «На графских развалинах»), ведь и завершается «Военная тайна» улыбкой и смехом: