И все же очень трудно, почти невозможно представить себе такого читателя «Военной тайны», которому удалось бы вдоволь «посмеяться, похохотать», знакомясь с этой книгой. В ней веселье часто описывается и упоминается, а вот цели рассмешить детей и взрослых у Гайдара, если не считать двух или трех эпизодов, кажется, не было[1]. Зато задачу развеселить читателя, хотя, конечно, не только ее одну Гайдар точно решал, когда писал свою следующую после «Военной тайны» вещь – рассказ «Голубая чашка», датированный 1935 годом и напечатанный в 1 номере журнала «Пионер» за 1936 год[2].

Если читать «Военную тайну» и «Голубую чашку» подряд, то станет ясно, что написание рассказа, скорее всего, было для Гайдара актом своеобразной терапии после создания повести. Как мы помним, ростовским пионерам он признавался, что «порою рука отказывалась дописывать последние главы» «Военной тайны». Мир «Голубой чашки» – это идиллический, хотя отнюдь не бесконфликтный мир, и развязка у этого рассказа счастливая.

Как и в «Военной тайне», в центр «Голубой чашки» автор поместил дитя (которое совсем чуть-чуть старше шестилетнего Альки). Подобно «Четвертому блиндажу» «Голубая чашка» начинается с указания на возраст главных действующих лиц: «Мне тогда было тридцать два года, Марусе двадцать девять, а дочери нашей Светлане шесть с половиной» (Гайдар 1936: 3). 

Однако роль шестилетнего ребенка в рассказе совершенно иная, чем Альки в повести.

В качестве первого шага обращу внимание на то, что именно присутствие в «Голубой чашке» «рыжеволосой толстой Светланы» (там же: 10) позволяет Гайдару часто смешить взрослого и маленького читателя. Пожалуй, не столько поступки, сколько уморительные реплики дочери рассказчика вызывают смех или, как минимум, умиленную читательскую улыбку. Иногда это бывают откровенные неправильности, а иногда совсем небольшие, едва заметные сдвиги общепринятых правил речи, или общепринятой логики:

Особо отмечу Светланину реплику, относящуюся к четырехлетнему (там же: 14) мальчику Федору, который разгуливает по дачному участку «только в одной рубашке, а перепачканные глиной мокрые штаны» его валяются на траве (там же: 12): «– Ишь какой важный, – неодобрительно заметила Светлана, – снял штаны и ходит как барин» (там же: 14). Дети, которые прочтут эту характеристику, вероятно, рассмеются из-за очередного сбоя в логике Светланы (почему Федор становится похожим на важного барина, сняв штаны?), а внимательные взрослые, возможно, найдут объяснение логическому кульбиту Светланы в «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» любимого гайдаровского прозаика Гоголя: 

Также отмечу, что и малолетний Федор изображается в «Голубой чашке» для того, чтобы своими репликами и своим поведением посмешить читателя:

В качестве второго шага в разговоре о роли ребенка в рассказе «Голубая чашка» обращу внимание на то очевидное обстоятельство, что Светлана девочка. Соответственно, война для нее, в отличие от самогó Гайдара и от гайдаровских мальчишек, в том числе, действующих в «Голубой чашке» – это нечто чуждое и не слишком привлекательное[3]. 

Вот как Светлана реагирует на военные учения:

Неудивительно, что советские законы для Светланы, это, в первую очередь, не беспощадные законы военного времени, как, например, для Владика из «Военной тайны» или Димки из «“Р. В. С.”», а мирные милосердные установления: 

Собственное жизненное кредо девочка формулирует в «Голубой чашке», хотя и смешным детским языком (сравните с примерами выше), но очень четко: «– Надо без дранья мириться, – убежденно сказала Светлана. – Надо сцепиться мизинцами, поплювать на землю и сказать: “Ссор, ссор никогда, а мир, мир навсегда”. Ну, сцепляйтесь» (там же: 8). 

Даже в, казалось бы, кровожадном финале песни Светланы о мышах, разбивших голубую чашку и котенке, который их прогонит, девочка сначала предлагает мышам спрятаться в норах, и уже только если мыши не уберутся, их будет ждать расправа:

Благодаря постоянному и определяющему общую атмосферу рассказа присутствию Светланы в «Голубой чашке» смягчаются почти все главные темы тревожного творчества Гайдара.

В частности, учения Красной армии, в отличие от «Четвертого блиндажа», где дети подверглись в это время смертельной опасности, предстают в «Голубой чашке» подобием зрелищной массовой игры. Изображая их, Гайдар находит место и для юмористической детали:

и для трогательной подробности: 

Сразу же отмечу, что эта деталь («три блестящих желудя») идеально вписывается в целый ряд природных мотивов «Голубой чашки», при помощи которых Гайдар показывает читателю окружающий героев мир как оптимистический, где хорошее неизменно одерживает верх над плохим. Приведу здесь только один, но весьма выразительный пример: 

С лейтмотивной для Гайдара темой боеготовности Красной армии в его произведениях всегда соседствует и часто переплетается тема внешних и внутренних врагов. Возникает она и в «Голубой чашке», но быстро и радикально смягчается, прежде всего, из-за решительного вмешательства Светланы. 

Как мы помним, в «Военной тайне» описывается жестокая драка Владика с «незнакомым парнишкой» (Гайдар 1972: 228), который обозвал товарища Владика «жидом». В «Голубой чашке» разворачивается цепочка схожих эпизодов. Санька Карякин, обозлившись во время игры в чижа на Берту, дочь еврея-рабочего, убежавшего в Советский Союз от Гитлера (отягчающее вину Саньки обстоятельство!), кричит ей: «Дура, жидовка! Чтоб ты в свою Германию обратно провалилась!» (Гайдар 1936: 6). За это пионер Пашка Букамашкин, подобно Владику, преследует Саньку – называет его «фашистом» и закидывает комьями земли. Однако итоге выясняется, что конфликт между Санькой и Бертой уже давно погашен, и что сам Пашка вел себя после ссоры с приятелем не вполне принципиально:

Но еще раньше и тоже так, что читателю делается смешно, ноту примирения в конфликт между пионером и «фашистом» вносит Светлана:

В результате ключевое для прозы Гайдара противостояние своих и чужих в «Голубой чашке» не работает. Каждый персонаж этого произведения может сказать о себе – я «весь советский» (если не считать закадровых персонажей – белогвардецев одного эпизода, о котором мы поговорим дальше).

Весьма показателен для общей интонации «Голубой чашки» единственный ее крохотный абзац, в котором пламенный атеист Гайдар затрагивает религиозную тему. Путешествуя, Светлана и ее отец встречают священника. Рассказывается об этом так: «Увидали мы и попа в длинном черном халате. Посмотрели ему вслед и подивились тому, что остались еще на свете чудаки – “божьи люди”» (там же: 9). Не «классовые враги», не «замаскировавшиеся вредители», а (почти с сочувствием) – «чудаки»[6]! Такой степени мягкости по отношению к инакомыслящим Гайдар-писатель до сих пор не проявлял и после «Голубой чашки» больше не проявит.